XLI

Генрих повернул за угол. Город после бомбардировки выглядел как картина, написанная мрачными красками. Разрушенные здания стали ещё печальнее. В воздухе витал запах гари. Всё вокруг окутано туманом, скрывающим от глаз детали разрушений. В метрах двухстах бушевал огонь, всё было раскалено, как угли в печке. Даже с такого расстояния ему в лицо полыхало жаром, будто это был огненный смерч. В этом тумане всё казалось серым и безжизненным. Но иногда сквозь него пробивались редкие лучи солнца, освещающие руины зданий. Ветви деревьев сломаны. Даже природа не была готова к такому испытанию. В этом районе Генрих насчитал только четыре удара, основная часть ушла на окраины, туда, где были заводы. Это значило только то, что люди остались без работы, а значит, они бесполезны, и сейчас точно многие бы согласились уехать в Германию. Руки горели от ссадин, а спина отдавала колкой болью при каждом шаге, видимо, русский свалил его с ног неудачно. В искусственном тумане он разглядел Катю, она металась, забегая внутрь зданий, оглядывала подъезды один за одним и выбегала. Завидев его, она резко замерла. Странно, неужели она со своим зрением не может разглядеть его даже так близко. — Генри! — она бросилась к нему, сразу сцепила пальцы на его шее, но он тут же убрал её руки, — С тобой всё хорошо? — Потом. Мне нужно идти. Он переоделся и стер с лица грязь. Катя всё время бешено металась около него и предлагала помощь, спрашивала, не болит ли где. Но он лишь отрицательно кивал, а затем ушел в комендатуру. Катя осталась одна среди разбитого стекла и белесой пыли. Как только она увидела Генри, как только удостоверилась, что он цел, то на душу сразу нахлынула усталость. Дикая и нескончаемая, будто все силы высосали. Она проверила, работает ли электричество и вода. Всё было в порядке. Девушка собирала осколки и выкидывала их на плотную ткань старого покрывала. После быстрой ванной и переодеваний она выкинула ту одежду, в которой была сегодня. Затем свернула покрывало и завязала в плотный узел. Она всё думала, что Генрих сделал с Лёшей. Убил? Да и что, если убил? Она пыталась думать, что мир станет лучше, но сердце всё же сжималось при мысли о его гибели. Катя достала из шкафа чемодан и сунула туда самые нужные вещи: теплые кофты, пошитые белорусской швейной фабрикой, старые сапоги, зимнее пальто, туалетные принадлежности, белье. А когда место закончилось, то складывала в узелки большие кастрюли, ложки и всю ту мелочь, что могла скрасить её жизнь в Горянах. Генри вернулся. Его первыми словами было то, что вскоре они должны будут покинуть город. И, хоть он и хотел остаться, смысла в этом уже не оставалось: миссия выполнена, люди отправлены, документы собраны. Он был тут попросту не нужен, и в такой обстановке ему тактично намекнули, что пора было уезжать. Катя в ответ кивнула и указала на подготовленные вещи, что нужно было увезти с собой. Генрих удивлялся, что она ни разу не спросила его о том пареньке, будто ей было что скрывать, и она не хотела начинать разговор. Он рухнул на диван, чувствуя, как в теле начинает ныть каждая клеточка. Спина снова одарила его парой колких болезненных ощущений. Катя, осторожно смотря на него, села напротив, на собранный чемодан. Она сама понимала, что поговорить им нужно, но первая боялась сказать и слово. — Сколько раз ты выходила на улицу одна? — Два, — Генри смотрел на неё, нахмурив брови и чуть ухмыльнулся, поправив волосы. — Как ты встретила этого человека? Катя растерялась, понимая, что немец знает наверняка больше, чем она говорила ему. — Это... Он был моим женихом. Я увидела его на улице и подошла поговорить. Мы были на Первомайской, а потом он повел меня домой. Я запнулась и ударилась коленом. Катя тараторила, смотря в сторону, раздумывая, ту ли информацию она сказала. Генрих выдал короткий смешок и закрыл глаза ладонью, будто прикрывался от света. — Ну да. Два раза? Этот Алексей всё мне рассказал, — Генри внимательно смотрел на девушку и ждал реакции. — Ты либо скажешь мне всё сама, либо услышишь это от меня. Но это будет последним, что я тебе скажу. — Генри, — Катя отрицательно покивала головой и усмехнулась. Впервые она была спокойна, потому что в целом, сказала ему всю правду, даже если Лёша что-то и выдумал. Всё же горечь сомнений подкрадывалась легким волнением. Сложнее было доказать то, чего не было, ведь тому нет никаких улик, да и какое тут может быть оправдание? — Я сказала тебе всё, — Катя шире улыбнулась, — Я выходила на улицу два раза, оба за продуктами, меня видели в магазине, если ты захочешь это подтвердить. И Лёшу я встретила случайно, — девушка чуть помедлила и опустила улыбку, — Между нами ничего не было, Генри. Прости меня... Немец громко выдохнул, опустил локти на колени, согнул спину. Он отвернулся и посмеялся, специально. Он хотел быть полностью уверенным в её словах. — Завтра ты поедешь в деревню одна, я остаюсь тут. Катю будто облили холодной водой. Сердце замерло. Девушка подскочила с места и застыла с широко раскрытыми глазами. — Что? — немец молча продолжал смотреть в пустоту, не обращая на неё внимания. — Генри, нет. Давай уедем вместе. Пожалуйста! — Кому какое дело до того, чего ты хочешь. Я ясно дал тебе понять, что не хочу слушать это вранье. — У нас ничего не было, Генри! Ничего! Я не знаю, что он тебе наговорил, но, Боже... Я дала этот чертов пистолет тебе! Тебе! Я выстрелила, думая, что проделаю ему дыру в голове. Извини уж, что я не такая меткая. И ты думаешь, у нас что-то могло быть? Кретин... Я тебя ненавижу! Ненавижу вас всех! Катя собралась уйти, но Генрих схватил её за руку, и она тут же обернулась. Девушка довольно решительно ответила ему, изо всей сил влепив пощечину и, разгоряченная от гнева, выдергивала руку, но немец не отпускал, даже не поморщившись от её удара. — Я уеду с тобой, хорошо, — тихо проговорил он, сжав зубы, — Я просто хотел убедиться, что ты не врешь. Сядь обратно. — Убедиться? Убедиться ты хотел! — Я сказал: сядь обратно. Катя нехотя снова присела на чемодан и впечаталась лицом в ладони, зарываясь пальцами в волосы. Казалось, сейчас снова хлынут слезы. Не из-за повторяющихся раз за разом проверок Генри, а скорее из-за напряжения. Она не слышала бомбардировок вот уже полгода, и это потрясло её. А он, мужчина, который говорил ей о любви, даже не спросил, как она. Не узнал, всё ли с ней хорошо. Зато очень успешно проверял её на верность, даже сейчас, когда за её спиной вылетели все чёртовы стёкла и дул прохладный ветер, когда за окном до сих пор поднимались столбики дыма от сгоревших построек. Катя сильнее сжала свое лицо и почувствовала, как от обиды и накопленных эмоций по руке всё же закапали слезинки, но не хотела показывать этого. Как же виновата она сама была перед ним. Как ей могло прийти в голову увидеть этого подонка снова? А самое главное — зачем? — Почему ты соврала мне про брата? — Господи, — шепотом произнесла Катя. — Ответь. — Я не хотела... Это было бы для тебя неприятно, а я вовсе забыла, что он есть на той фотографии. — А не оттого ли ты не сказала, что я, чёрт возьми, выгляжу в точности как он? А знаешь, что ещё я заметил? На! — Генри достал из кармана документы и бросил их у ног девушки, но она не стала их поднимать, так же закрывая покрасневшее лицо ладонями. — Мы даже, блять, родились в один день. Оттого ты так не любишь ноябрь? Чего ты молчишь? — Генри, я не знала о твоем дне рождения долгое время. Что ты вообще несёшь? Да, я сама удивилась, но как бы, по-твоему, я это подстроила? — её голос дрожал, и мужчина понял, что она плачет. Катя выдохнула, резко поднялась с места и вытерла слёзы, стекающие по раскрасневшимся щекам. Взяла пачку сигарет со стола и вынула одну, подходя к окну, затем закурила, бросив спички на пол. В оконной раме ещё виднелись остатки стекла. Девушка сильно дрожала, так, что это казалось неестественным и напускным, неровно задышала, повернулась к нему и спросила: — Генри, а ты не думал спросить меня не об этом? — Катя замолчала, сжала губы и продолжила, нахмурившись, — «Дорогая, как ты? Всё ли у тебя в порядке? Не свалилась ли на твою милую голову какая-нибудь беда, пока за окном гремят эти чёртовы бомбы? Не страшно ли тебе?» — голос становился тише, она вдохнула едкий дым. Дрожь унялась. — Ты не хотел? — повторила она. Генрих потер лицо руками. Он задумался, свел брови и внимательно вглядывался в неё. Встать с дивана оказалось сложнее, чем он предполагал. Уже через минуту он приблизился к ней и обнял сзади, сцепив руки на талии. Девушка так же смотрела на него злобным взглядом. Он поцеловал её плечо, склонив голову, и прошептал: — Прости меня. Я... не подумал, — повторял он из раза в раз одно и то же, но это ничуть не давало ей утешения. Самым печальным становилось осознание, что Генри вовсе не думал об этом. Это знание разрывало её от обиды. — Что? — спросила Катя, резко выдохнув. — Прости — это всё, что ты можешь сказать? Тебя ничто не волнует... «Милая, не скучно ли тебе сидеть целыми днями, пока меня нет? Чем ты занимаешься всё это время? Как прошёл твой день?» Ты не думал спросить? Ни разу? — Катя подняла брови и пристально посмотрела ему в ледяные глаза, чуть приподняв уголки губ. Сделала затяжку и выдохнула в сторону. — «Чем бы ты хотела заняться? Может, прогуляться? Немного пройтись? Может, тебе что-то нужно?» — она отстранилась от него и чуть отошла, бросив сигарету в окно. — Каждый день я думала, что бы тебе приготовить, чтобы тебе было приятно. Я могла бы съесть остатки, но нет, я ходила в магазин. Ходила с мыслями о том, — слёзы снова подступили к её глазам, и Генрих жалостливо смотрел на неё, понимая, что ничего из сказанного ей не приходило ему в голову. — Чтобы ты вкусно поужинал. Я убрала всю квартиру, чтобы тебе было уютно! Я старалась! — она опустила глаза и сглотнула. — Спрашивала, как у тебя дела, когда ты приходил, всё ли в порядке... Даже когда ничего не происходило. А ты теперь только и можешь, что обвинять меня! Ладно бы просто обвинять, но ты устроил эту дурацкую проверку! Знаешь, что я тебе скажу? — девушка вздохнула и отошла к дивану, рухнув в него, прижимая тыльную сторону ладони к горячим щекам. Генри оставался стоять на месте и сунул руки в карманы, он сжал брови и закрыл глаза. Не хотелось бы сейчас стоять здесь. Он не знал, куда деть себя, чувствуя неловкость под её взглядом. Почему женщины всегда находят то, за что можно зацепиться? И всегда отыскивают точку, куда именно нужно давить. — У нас и в правду ничего не было, но, знаешь, что ещё обидно? Ты посчитал, что я куплюсь на твои дешевые трюки. «Я всё знаю! Он мне всё рассказал!» — она намеренно имитировала немецкий акцент и глупо выделяла слова. Катя едва дёрнула гуами, намереваясь продолжить свой монолог, но он тут же перебил: — Хватит, — он сожмурил глаза, стараясь отстраниться от того, что было вокруг, — Хватит. Генрих пытался сказать что-то ещё, но ничего не выходило. Мог сказать, но боялся сделать хуже. — Я не хотел обидеть тебя. Я подумал, что здесь, чтобы не скучать, тебе хватит меня. Катя улыбнулась и задрала нос, отворачиваясь и повышая голос: — Так отчего ты не сказал сразу, что здесь тебе от меня нужно только одно? Ты же мог получить всё, что хочешь, зачем мучить меня, если мог высказать всё прямо? — Нет, не только... — Ты сам сказал это! — перебила его девушка. — Я не имел в виду, что только это. Катя, я люблю тебя. — И я тебя люблю, — тихо, будто стараясь, чтобы её не услышали, сказала она. — Я знаю. — Разве это так очевидно? — она сильнее ухмыльнулась, нахмурив брови, но в груди поднялась ярая неуверенность. Генрих слегка пожал плечами и ответил: — Ты для меня готовишь, хотя здесь тебя никто об этом не просил.