XLIII

Внутри костела всё оставалось нетронутым. Видимо, Бога фашисты хоть и не боялись, но уважали. Стекла в окнах целые, но пыльные. Катя с Генрихом разложились на прохладном дощатом полу. Девушка разглядывала стены и потолок в темноте. Внутреннее убранство поражало красотой и величием. Высокие сводчатые потолки, украшенные небольшими фресками с изображением библейских сцен. Они сильно выцвели, но создавали ощущение простора и бесконечности. Декоративные колонны, тянущиеся к потолку, будто поддерживали своды. Они придавали интерьеру особую торжественность. В центре костёла находится алтарь, выполненный из тёмного дерева и украшенный резьбой. Около него разбросаны старинные подсвечники. И всё было видимо в этой темноте. Свет полной луны забирался в окна и ложился на каждую деталь, словно лучи солнца. Более всего виднелось большое распятье. Находясь напротив окон, его лак поблескивал, создавая ощущение, будто оно парит в воздухе. Вдоль стен когда-то были расположены скамьи для прихожан, но их, видимо, растащили. Несмотря на то, что костёл заброшен, в нём всё ещё чувствуется атмосфера святости и благоговения. Кажется, что время здесь шло по-другому, и только ветер, проникающий сквозь верхнюю выгоревшую башню, нарушал тишину этого места. — Как думаешь, избавит от грехов то, что мы хотя бы зашли сюда? — спросила Катя и повернулась к Генриху, сбросившему пепел на пол. — От каких именно? — А какие мы, по-твоему, совершаем? — У меня их слишком много, — он говорил тихо и звук его голоса отражался от стен, уходя в пустоту. Девушка опустила взгляд и потерла плечи руками, будто обнимая себя. — Ты убил его? — Нет. Она покачала головой и прикусила губу, внимательно всматриваясь в его глаза. Оба сразу поняли, о ком была речь. В глубине души она знала, что случилось с Лёшей, когда Генрих только вернулся домой, но сейчас ей хотелось верить ему. Если Катя даже по близкой подруге горевала столь непродолжительно, то этот человек вовсе не стоил этого горя. И всё же по телу прошлась мелкая дрожь, когда мужчина произнес своё «нет». Генрих подошел к ней, опустился, садясь на корточки, и виновато обнял со спины, отчего к ней тут же пробрался внезапный страх. По коже пробежали мурашки. Даже если Генри говорил ей правду, то несовершенное убийство было лишь его решением. Он никогда бы не уклонился от этого, будь то приказом, даже если бы это означало её смерть. Оправдания для него бились сквозь её сознание, как сквозь клетку, но Катя усиленно пыталась не пускать их внутрь, не позволить затмить её разум. Он наверняка не замешкает, когда потребуется сжечь её дом. Сделает всё, что будет нужно. — Я люблю тебя, маленькая моя. — И я тебя люблю, — девушка повернулась к нему и поцеловала в щеку, прикрыв глаза. Генри поднялся и начал осматривать внутренности здания так, будто его более волновала конструктивная часть, архитектура, а вовсе не Бог. Глядя на это, Катя вздохнула и перестала наблюдать за его тёмной фигурой, шатающейся по пыльному помещению. Она начала рассматривать изображения Иисуса, ту былую величественность, и не могла вообразить, как нацисты могли отречься от столь благоговенного и примкнуть к своей более жестокой идеологии. Даже многие из советской молодежи, состоя в коммунистической партии, тайно верили. Так как немцы сменили Иисуса, его заповеди и слова, на веру в Гитлера? Она частенько размышляла об этом, но не находила ответ. Скольким было это влияние, если даже сами заповеди не остановили нацистов от подобного? Каким бы идейным и воинственным не был их фюрер, разве не лучше ли было остаться на стороне Бога, хоть их концепции и так похожи? «Придите ко Мне все труждающиеся и обременённые, и Я успокою вас; возьмите иго Моё на себя и научитесь от Меня, ибо Я кроток и смирен сердцем, и найдёте покой душам вашим; ибо иго Моё благо, и бремя Моё легко». Катя не выдержала и произнесла: — Не понимаю, как можно было начать подчиняться такому чудовищу, как Гитлер? Как вы пошли за ним? — С чего ты решила, что он чудовище? — Генри вскинул брови, хоть глаза и оставались уставшими. Его шаги отдавались стуком сапог о деревянный пол. — А разве ж это не так? — Нет, — он отрицательно помотал головой, поджав губы. — Обычный человек. Даже великий. Да, для нас он великий человек. Он стал для нас отцом отечества, богом, — произнёс он, будто читая её мысли. — Вождём, — улыбнулся и посмотрел ей в глаза. — Чего ты так улыбаешься? Серьезно думаешь, что он не сделал ничего хорошего? — Я не разбираюсь в политике, Генри, — она опустила взгляд, пока мужчина покрутил бутылку в руках, рассматривая на ней польскую этикетку. — Но, видя то, что он делает сейчас... Великими называют людей строящих, а не разрушающих. Катя резко замолкла, решив не разводить пустых споров, а затем продолжила: — Хорошо! Расскажи, если ты так уверен! Расскажи мне, как стало возможно, что вы беспрекословно верите в него? Генрих задумался и чуть склонил голову, закусив губу. Никто, кроме немцев, не поймет их самих, так что полемика тут бессмысленна. Для того чтобы осмыслить это, нужно было быть там, быть в Германии, прожить ту жизнь, которую прожили они. Ему всегда казалось странным, что Гитлера в других странах считают монстром, злодеем. Ридель рос с совершенно другим мнением. Он и сам не понимал, как все пришло к этой невозвратной точке в их истории. Разговоры и размышления на эту тему были раньше его любимым занятием с Йенсом. Начав снова мыслить, он сел рядом с девушкой. Поцеловал её холодный лоб и сделал глоток. Водка и впрямь была поганой: горло жгло и возникало отвратное чувство в пищеводе, хотелось тут же выплюнуть выпитое. — Ты вряд ли поймешь, ты не росла там, — чуть сипло произнес он, надеясь, что Катя ответит ему что-нибудь, но она только продолжала безэмоционально глядеть в его глаза, в немом ожидании. Генри вспомнил слова отца, вгляделся в распятье и вздохнул, — Мой отец говорил о том, что все началось в двадцать третьем. В Германии была дикая инфляция, кризис. Это кажется не страшным, ведь все страны это переживают время от времени. Но тут нужно быть рядовым немцем, чтобы ощутить то, что происходило с нами. Мать была беременна братом, а отец даже не мог прокормить нас, работая в две смены. И все эти разговоры вокруг меня: зарплата, инфляция, доллар, цены — всё было мне не важно. Мне было пять! И я расспрашивал мать о всех этих незнакомых мне словах, но все равно не видел в них смысла. Когда мы выходили в магазин, то я каждый раз спрашивал у неё, проходя у новостной доски, сколько же сегодня стоит доллар. Пятьдесят марок, сто, тысячу? В один день мама, увидев доску, заплакала. Я вставал на носки чтобы разглядеть цифры, но это было незнакомое мне число, потому что раньше я никогда не видел столько нулей. Бывало, отец получал зарплату, а на следующий день её уже и не хватало на пачку сигарет. Для меня всё это казалось игрой. Генри сделал ещё глоток, а Катя чуть развернулась, чтобы видеть его лицо. В её глазах горел неподдельный интерес, а лицо вовсе избавилось от эмоций. — Летом меня отвезли к дедушке, но я ведь не знал, что это потому, что дома не хватало еды. Я был рад, когда мы ходили на рыбалку, с энтузиазмом собирал с бабушкой ягоды и грибы. Всё, поистине всё, казалось игрой. Я ждал появления на свет брата или сестры, и ничего меня не смущало. То, что теперь я носил залатанную одежду, или что ботинки стали мне малы и давили. Мне повезло пережить это беззаботным ребёнком, играючи. Когда я подрос, то стал замечать проблемы, и мрачные новости сменялись одна другой. Меня ничем не удивила повестка о том, что лидер нацистской партии стал канцлером. Я даже забыл об этом спустя несколько минут. Но я замечал в тот же год, как безработных стало меньше. У нас были специальные школы, там нам буквально указывали на то, как похорошела Германия. Все заслуги, конечно же, приписывали лишь одному Гитлеру. И это было правдой. Я начал заниматься спортом и вступил в специальную группу. Когда я начал учиться в университете, то уже стал уверен в своем будущем. У отца появились деньги, чтобы полностью обеспечить меня и брата. У Германии появилось чувство национального сознания, единства, у людей — работа, деньги и вера в будущее. Это все заслуги Гитлера. Он великий человек! Поистине великий политик. Катя презрительно хмыкнула, будто не веря его словам. В уме она отчаянно пыталась отвязать те параллели меж их вождём и немецким фюрером, но они явными черточками проходили в её мыслях, и она молчала, пытаясь скрыть свои догадки о их сходстве. То, что он говорил, казалось ей моментом их собственной истории, но никогда советский народ так бесчестно не поступал с другими государствами, и ни за что Катя не могла увероваться в том, что сам их фюрер не знал, что и как именно творят его люди в их стране. Какие бы заслуги Генри ему не приписывал, всё перечеркивалось ужасами, что вершились его народом на её глазах. — Я бросил спорт, когда понял, что все им занимаются. Мне нужно было чувствовать себя особенным и уникальным, но спорт больше не давал мне этого. Вся молодежная деятельность, как я начал подмечать, отобрала у нас индивидуальность. Мы должны были делать одно и то же, говорить, чувствовать, переживать в равной степени с другими. Всё должно было быть едино. И когда я отрекся от этого, то со мной осталось лишь немного людей, которые меня не осудили, кто остался рядом. С ними я и колесил по стране. Мы путешествовали, отдыхали, выпивали и радовались. Меня ничего не пугало и не волновало: я знал, где буду работать, знал, что страна не бросает своих специалистов, даже если они не состоят в нацистской партии. Меня призвали в армию сразу после того, как я отучился. Думал, двенадцать месяцев пролетят быстро и незаметно, но уже через два началась война с Польшей. Новостные сводки плохо доходили до нас, но все же мы безмерно радовались, читая новости о пленных поляках и о том, на сколько километров продвинулись войска. Мы с Йенсом однажды сравнили это с футболом. Это было самое точное сравнение! Понимаешь, Кать, — Генрих взял её холодные руки в свои и начал греть, растирая их пальцами, — Это были для меня лишь цифры. Кто сколько голов забил? Какая расстановка на поле? Это даже вносило в нашу скучную армейскую жизнь немного интриги, веселья. Мы толпились у новостной доски каждый день, как только работники канцелярии крепили сводки. Это длилось всего неделю. Потом нам объявили, что мы достаточно подготовлены, и тоже отправили нас на фронт. Это было потрясением. Понимаешь, я не ненавидел поляков, чтобы их убивать, как и вас, русских. Вы просто в другой команде, а я желал победы для своей. В Польше я воевал от силы недели две. Через несколько месяцев вернулся и продолжил наблюдать за этим интригующим «матчем». Но когда меня отправили в Россию... — Испугался? — Катя смотрела на него с блеском в глазах, Генрих лишь улыбнулся её вопросу. — Нет. Просто... Сначала я удивлялся, — он перевел взгляд на пыльный дощатый пол и будто вовсе перестал моргать. — Я замерзал в выданной форме ещё в поезде, а по прибытии, так вовсе обомлел от происходящего. Сначала я как-то противился приказам, высказывал свое мнение. Но знаешь, со временем я понял, что армия — это когда ты делаешь странные вещи, но не понимаешь, зачем. И никто не объясняет. Ты просто исполняешь. Чуть погодя я перестал перечить, а когда увидел, чем занимались ребята из штрафбата, их мертвецкие лица, то вовсе перестал сопротивляться. Я делал то, что говорят, и больше не задавал вопросов. Даже сам для себя перестал размышлять над содеянным. Механически. Всё стало механически. Это забирает твою личность, рушит на корню. Этому я противился на родине и этому поддался на войне, став частью Германии, а не отдельным человеком. Она направляла мои руки, приводила в движение мои ноги, и я ощущал себя бездушной силой в её власти. Нет в этом ни героизма, ни жертвенности — я просто выполнял приказы. Что-то сверху скрипнуло, и Катя подняла голову, но ничего не шевелилось, всё беспощадно оставалось так же мрачно и неподвижно. Ридель сам отвлекся от рассказа, выбираясь из затягивающей пучины воспоминаний в реальность. Он рассмотрел девушку, сидящую напротив. Катя уже упиралась ладонями о пол, чувствуя под ними слой пыли и грязи. Генри осторожно дотронулся до её пальцев и чуть погладил их, протяжно вздыхая. Он резко остановился на её глазах, и взгляд его неожиданно стал живым и бодрым. — А знаешь почему я сейчас тут? — начал он. — С тобой. Она вздернула бровь и подняла глаза. Генри собрался с силами, чтобы продолжить говорить: — Я правда перестал обдумывать полученные указания. Просто действовал. Никаких сомнений. И... Он поднял голову вверх, вспоминая свои ощущения. — Когда Гельмут приказал привести для него рыжую девку, я уже намеревался забрать тебя из дома. Но вдруг на улице остановился и задумался: я не хочу. Не хочу тебя к нему вести! Я будто прозрел на миг! Снова думал о цели приказа. Не желал его исполнять. Будто очнулся от глубокого сна. Это как удар молнии: внезапно и резко. И дело, возможно, вовсе не в тебе, но явно благодаря тебе, — Генрих пристально посмотрел в её сверкающие глаза. — Благодаря тебе! Понимаешь? Я снова могу мыслить. За время, проведенное с тобой, я опять обрел свою личность. Я не рука великого Рейха, а человек со своими мыслями и желаниями. Не часть этой машины для убийств. Я рядовой немец, желающий лучшего своей стране, но не ненавидящий ваш народ. Я полюбил тебя, и ты даже не можешь представить, сколь я благодарен тебе. Катя покивала. Они просидели в тишине ещё несколько минут, и она начала медленно подниматься. — Пошли, мне холодно. — Я разочарую, но в доме сейчас не теплее, — Генри оттряхнул штаны от пыли и протянул Кате бутылку. — Мало пьёшь, я уже согрелся. — Я не хочу эту польскую дрянь, — Катя выставила руки в протестном жесте и отодвинулась. Генри еле сдержался, чтобы не накричать на неё. — И ради этого я воровал эту чёртову бутылку? Чтобы ты сказала «не хочу»? Пей! Девушка взяла из его рук холодное стекло. Сделала глоток. Когда водка обожгла ей язык, Катю чуть ли не вывернуло на месте. Она кое-как проглотила и закашлялась. Улица встретила их с рассветом. Времени было чуть больше четырех утра. Генри уже явно хотел спать, а у Кати появились синяки под глазами от усталости. От постоянных порывов ветра её волосы спутались и болтались сзади мелкими узелками. Они подошли к указателю: деревянный столбик с забитыми в него табличками всех форм и размеров. Они указывали немецким солдатам на магазины, столовую, на комендатуры и другие места, важные для оккупантов. Катя огляделась вокруг, патрульных на площади будто вовсе не стало. Может, все забросили дела и ушли спать, или они сейчас сменяли друг друга — не ясно. Девушка остановилась и попыталась прочитать надписи снизу вверх. — Могильщик? Военный госпиталь, внешний район. Ничего не понимаю! Что там за цифры? — Честно? — Генри остановился, сунув руку в карман, держа второй горлышко бутылки. — Я и сам не знаю. — А что на самой нижней: фронт, книги. Вроде библиотеки? — Нет, фронтовой книжный магазин. — Боже, — Катя склонилась у таблички и провела по ней пальцами, смахивая капли росы. — Хорошо устроились. — У тебя дома много книг, — заметил он, — Хочешь этот знак? — Генрих сделал глоток, смотря на Катю. Она поднялась и оттряхнула руки друг об друга. — Хочу, — последовал незамедлительный ответ. Генрих почти подавился, поэтому отставил от себя бутылку, вскинул брови и сказал: — Ты должна была отказаться! Катя молчала. Немец принялся тут же оглядываться на закиданную мусором площадь. Он чуть поблуждал по деревянным обломкам и мелким кускам цемента. Приметил тонкий обрез арматуры, поднял его и подошел к столбу под пристальным взглядом девушки, скрестившей руки на груди. Генрих оглянул улицу и поставил бутылку на асфальт. Протянул кусок арматуры через знак и дёрнул, отчего металлическая табличка со стрелкой на конце чуть загнулась. Он выругался и перетянул стальной прут в другое место, снова дёрнул. Табличка, державшаяся на заржавевших гвоздях, с сильным скрипом отвалилась. Катя охнула и повернула голову по сторонам. Немец вскочил на ноги, подхватил её и подбежал к испуганной от резкого звука Кате. Сунул табличку ей под пальто и сказал держать так, чтобы её не было видно, но она всё же ясно торчала внизу из-под одежды. Главным было не подходить близко к солдатам. Генри схватил бутылку, Катя поторопила его, и они почти побежали прочь по тихим улочкам, словно напакостившие дети. Она громко рассмеялась и двигалась так быстро, что по асфальту только и слышался звук её невысоких каблучков, шлёпающий по лужам. Она поглядывала на Генриха, и всё это было для неё будоражаще, весело, а самое главное — смело, хоть и слабоумно. Несмотря на поступки немца, казалось, он с каждой секундой всё больше нравился ей. Дома Генрих вытянул гвозди из таблички, оставляя в той несколько дырочек. Катя поставила еду на стол, не раздеваясь из-за холода. Мужчина прибил теплый цветастый плед к проходу в спальню, чтобы туда не задувал холодный воздух, забивая добытые гвозди оружием. Проделал то же самое и с окном напротив кровати. Они быстро перекусили и легли спать, когда время близилось уже к пяти. Хорошо, что ткань на окнах не сильно пропускала свет от поднимающегося солнца. Укрывшись всем, что девушка нашла в доме, она прильнула холодным телом к уже теплой коже Генри. Они оба уснули с улыбкой на лице, и оба жалели, что смогли прогуляться лишь единожды за все эти дни. Генрих испытал столько эмоций, что и в правду задался вопросом, отчего он не выходил с ней ранее. Конечно, это было очевидно: им нельзя показываться вместе. Но это того стоило. Катю же не отпускало чувство вины: сейчас как никогда она ощущала, что Генрих для неё был пиром во время чумы. Непозволительная роскошь. Она знала, что творится в городе, знала, что творится в лесах. Могла вполне представить ситуацию на фронте. Конечно, не так, как её видели воочию мужчины. А она в теплой постели, обнимает немца. Была ли она предателем? Или просто плохим человеком? А чем она, собственно, вредит Родине? Неверностью? Все подобные сомнения всегда рассеивались одной громкой мыслью: а что теперь, не продолжать жить?