XLIV

— Кать. Катя, — девушка открыла глаза, почувствовала, как её неприятно трясут за плечо, — Просыпайся. У тебя десять минут, пока мы грузим вещи. Мы уезжаем — Уезжаем? — тихо прохрипела она. — Домой. Она нехотя приподнялась и скинула с себя одеяло. Холод в комнате окутал каждый сантиметр тела. От таких перепадов температур Катя взбодрилась и широко раскрыла глаза. Генрих вышел, оттягивая прибитый к проходу плед. Она услышала посторонний голос в доме и вспомнила того мальчишку, что вёз их сюда. Быстро натянула на себя юбку и кофту. Чемодан и пара мешков перед диваном уже отсутствовали и создали ощущение некой пустоты, будто они больше никогда не вернутся сюда. — Доброго утра! — громко проговорил Вильгельм, придерживая входную дверь, пока фигура невыспавшегося Генриха скромно показалась за ним. — Доброе утро, — ответила Катя и глянула на часы: восемь утра. Боже, она спала три часа. — Выходите, я пока придумаю, как закрыть двери, — голос Генри звучал очень низко. Бодрый светловолосый Вильгельм тут же сиганул вниз по лестнице, и Катя убито поплелась за ним. Генри сжал её запястье и она тут же обернулась: — Может, тебе поспать в машине? — тихо спросил он с явным беспокойством. — Можно, только, забери продукты. Все продукты, — мужчина кивнул. — Чёрт, — Катя вышла на улицу, в лицо сразу дунул холодный ветер. От его порывов стало невозможно нормально вздохнуть. Конец лета предстал невообразимой прохладой. Стояло несколько автомобилей, девушка тут же увидела нужный и подошла ближе. Вильгельм уже уселся на водительское сиденье и постукивал пальцами по рулю, в такт мелко моросящему дождю. — Какие же у вас уродливые автомобили, — сказала она по-русски, и немец тут же глянул на неё через зеркало.  Генрих быстро вышел из дома с пакетом и постельным в руках, пока Катя протискивалась среди утрамбованных в ногах мешков, поправляя юбку, чтобы та не задралась. — Держи, и поставь это как-нибудь, больше некуда девать вещи, — он протянул ей пакет и кинул подушку у дверцы. Девушка кивнула, неаккуратно скинула продукты сверху чемодана и примяла рукой подушку. — Вы полквартиры вынесли? — повернулся Вильгельм. — А ты чего такой радостный? Свали на правое, — раздраженно кинул ему Генрих. — Тебе не по статусу сидеть за рулем! — Генрих закатил глаза и склонился над водительским сиденьем, пронзительно смотря ему в глаза. Тот сначала сопротивлялся взгляду старшего по званию, но затем тягуче вздохнул и поднялся, переходя на пассажирское. — Так, — начал Генрих, пока Катя накрывалась, поджав ноги, — Мы сейчас в одну комендатуру за документами, потом в другую. Кать, — он кинул взгляд на девушку через сиденье, она уже почти с головой укрылась тонким одеялом, — Ты лучше не высовывайся, — Генрих опустил руки на руль. — Может, я тогда лучше на её место? Там, я так понимаю, зона отдыха. — Сиди помалкивай, — Генрих уже повышал голос, он тронулся с места, и Катя сзади чуть вздрогнула, засыпая, — Вильгельм! Не до этого сейчас. Последствия недосыпа сказались на нём беспричинной раздражительностью. Дождь. Предстоящая дорога. Утро. Чёртова польская водка. Всё сливалось в омерзительный ком, истязающий его до нервного истощения. — Ладно, — паренек открыл окно и положил на него руку, посвистывая. — Окно закрой! — выкрикнул Генри и дал Вильгельму оплеуху по затылку, Катя открыла глаза и охнула от внезапного выкрика. Парень поймал спавшую солдатскую пилотку и начал взбешённо крутить ручку стеклоподъемника. Катя поняла, что успела поспать, только когда открыла глаза, удивленно приподнялась и, не завидев Генриха, осмотрелась. Их автомобиль стоял уже на вымощенной камнем Советской площади, около ратуши. Через узкое окошко, выглядевшее как маленькая полоска, девушка глянула вокруг. Повсюду шныряли, казалось, сотни немцев. На одном воротнике она заметила знак отличия СС и грудную клетку тут же сковало почти осязаемое в воздухе напряжение. — Части СС до сих пор в городе? — спросила девушка. Вильгельм испуганно обернулся. — Опустись! — он надавил ей на плечо, чтобы девушка легла обратно. Катя почти полностью скрылась под одеялом. — Вильгельм? — послышался звук снаружи. Парень открыл дверь и тут же выбежал на улицу. Катя замерла и прислушалась, округлив глаза. — Клосковски! — после радостного возгласа Вильгельма, девушка чуть отодвинула одеяло и одним глазом посмотрела в окно. Парень говорил с мужчиной в серой форме, с тем самым, у которого девушка заметила нашивки «SS», серебристыми нитями, аккуратно вышитыми на черной ткани петлицы воротника, — Черт! Ты как тут оказался? — Ранение, ещё с ноября. — Посмотрите на него, железный крест, — Вильгельм вскинул руки и округлил глаза, — Обершарфюрер! Поздравляю, — мужчины пожали руки. Нависшие брови придавали мужчине серьезный вид, как и острые черты лица. Тонкие губы растягивались в улыбке, а нос смотрел чуть вправо, будто был сломан, как у Генри когда-то, но он вряд ли позаботился вправить его. Вильгельм снял пилотку, и его светлые вьющиеся волосы сразу развились по ветру в бурном танце.  — Что у вас тут нового, обершарфюрер? — Вчера знатно прилетело. Иваны пустили своих мух, — мужчина покружил пальцем в воздухе и поднял уголки губ. Катя нежеланно вспомнила, что лишь солдаты СС могут внушать такой ужас одной своей улыбкой. — Обиделись за наш флаг на Эльбрусе? — спросил Вильгельм. — Вероятно. Мне обещают по выздоровлению дать звание командира взвода, а потом иду на Харьков. — Да ты шутишь? Мы же вместе начали воевать! — парень демонстративно схватился за голову и нахмурился, — Мне, может, тоже получить ранение, чтобы повысили? А то все как-то только этим и славятся. Вильгельм вёл себя так энергично и активно, будто в машине его держали на цепи, а тут вдруг дали волю. Мужчина кинул взгляд на стекло автомобиля, и Катя тут же закрыла глаза, будто притворилась мёртвой. Надеялась, что так она перестанет быть видима. — А это у тебя там что? — мужчина указал на Катю, и Вильгельм повернулся к авто. — Да так, Генрих таскает с собой. Переводчица, девчонка с деревни. — Ридель тоже тут? — удивился мужчина и перевел взгляд на Вильгельма. — Да. Форму получает. Покурим? Катя молилась, чтобы Генри поскорее вернулся, и, видимо, в этот раз её молитвы были услышаны. — Уже переодеться успел? — крикнул улыбающийся Вильгельм, пока Генри перебежками спускался по лестнице на крыльце. — А что мне старое с собой носить? — Генрих Ридель... Мужчина протянул ему руку, и Генри, слегка мешкая, пожал её, после чего мужчины кратко обнялись. — Не ожидал тебя тут увидеть, — Генри коротко вздохнул. — Хватит нам полек трахать, — Генри сдержанно улыбнулся его словам и попросил у мужчины сигарету. — Я вижу, ты уже на русских перешел? — обершарфюрер показал сигаретой на заднее сиденье автомобиля, и Генри, уже без улыбки, глянул на комочек одеяла. — Она из глуши. Мне больше по душе ваши, городские. После его глупых отговорок Вильгельм опустил глаза, и его смущенный вид показался Генриху слишком кричащим, слишком выдающим то, что все его слова — ложь. — Это правда про Кавказ, его взяли? — спросил Генри. — Да, да. Завидую этим ребятам, — мужчина покрутил головой и глянул на небо, — Оставили мне только Харьков. А ты, Ридель, так и не хочешь на фронт? Генри нервно закурил и медленно выдохнул. — Ты спрашиваешь, не хочу ли я снова примерзать к окопу и не мыться неделями, пока ты греешь задницу в танке? Нет, Карл, не хочу. Я полезнее в тылу, — Генрих язвительно смотрел обершарфюреру прямо в глаза и сделал затяжку, — Надо ехать, Вильгельм. ССовец ухмыльнулся и кивнул, глядя на Риделя. — Ну что ж, прощай Вильгельм. Удачи, — он похлопал паренька по плечу и подал руку Генри, — И тебе, Ридель. Надеюсь, ещё встретимся. Тут все трое резко отсалютовали в приветствии. Со ступеней комендатуры несуразными шажками спускался обергруппенфюрер СС: мужчина лет пятидесяти, в очках с круглой оправой. Типичная немецкая стрижка и сильно зализанные темные волосы придавали ему через чур «чистый вид». Он в улыбке поприветствовал солдат. К центру площади подъехал грузовик с тремя потрепанного вида мужиками. Генри скривил лицо, глядя на них и вспоминая, как сам так же был покрыт грязью с ног до головы, копаясь в русской земле. Ридель взглянул на деревянную арку, к которой подъехал грузовик. Он отрывисто глубоко задышал, кинул короткий взгляд на Катю и пихнул Вильгельма в плечо, садясь в машину. На площадь толпами начали сгонять народ со всех улиц города. Места становилось всё меньше. Местные оплели сооруженную деревянную конструкцию, пока грузовик медленно въехал задом прямо под ней. С осознанием предстоящего у Генри ежесекундно росло напряжение. По большому счету, ему было плевать, партизаны это, подпольщики или другие вредители, но он знал повадки обергруппенфюрера фон ден Баха, которого они только что поприветствовали, и понимал, что сейчас будет показательная казнь. Катя не должна это видеть. Наверняка, живя тут, она наблюдала это не раз, но больше это не должно было повториться. Он завел автомобиль, и фон ден Бах, тот самый, что нехотя дал ему выполнить приказ от лейтенанта, повернулся к нему. Тут и без тона его голоса было ясно, что Ридель ему не нравился, но для Генриха сейчас любое его слово было крайне отвратительно. — Ридель! Вы? Уже уезжаете в свою деревушку? — спросил обергруппенфюрер, спустившись с лестницы и сложив руки за спину. — Так точно, обергруппенфюрер. — Останьтесь ненадолго, выходите. Посмотрите, как мы выполняем вашу работу. Все внутренности сжались. Он глубоко вдохнул, обдумывая каждое движение, ища любую возможность уехать отсюда прямо сейчас, как можно дальше. Но не находил. Генри открыл дверь и ступил на камни. Он не имел права отказать. Просто не имел права. — Вильгельм, следи, чтоб она не поднимала головы, — только и сказал он, выходя из машины. Вильгельм проводил его настороженным взглядом. Генри прошелся с напущенной улыбкой к центру площади, высоко подняв голову. И почему высшее командование ненавидело его? Каждый, кто старше по званию. Клосковски из СС, фон ден Бах, оберштурмфюрер СС Гельмут. Может, всё подразделение? Охранные отряды. Они у Генриха тоже не вызывали симпатии, но их неприязнь, как ему казалось, вовсе не обоснованна. — Вильгельм, чего ты сидишь? — Клосковски открыл дверь и вытянул мальчишку из машины, тот бессвязно пытался ответить, но его лепет смешивался с сотней других голосов. Страх охватил его с ног до головы. Он был свидетелем событий, которые были гораздо страшнее, чем казнь, и находился в самом центре происходящего, но прошёл всё это почти бессознательно: первитин, алкоголь и время сделали своё дело, позволяя Вильгельму почти похоронить в памяти все события. Находясь в Горянах, единственной его мечтой стало никогда не возвращаться к тому, что было. Не участвовать в том и даже не видеть. Он был безмерно благодарен вечно угрюмому Риделю за то, что тот в любой ситуации пытался огородить его от этого кошмара, но сейчас даже он бы не смог помочь. Когда фон де Бах уже стоял в самой гуще событий, там же, где и Генри, который то и дело оборачивался на машину, ССовец наклонился к заднему сидению и сказал: — Фройляйн, прошу вас, выходите. Генри приоткрыл рот и побледнел, не в силах и шевельнуться. Катя медленно опустила одеяло с лица, показывая немцу свои испуганные глаза. Он подал ей руку, и она медленно отвела одеяло, с трудом протискивая ноги через мешки. Противная ухмылка вызвала в ней дикий страх. Она нервно сглотнула и, не моргая, уставилась в пол. Вряд ли все солдаты СС были ублюдками, но то, как они могут до смерти запугать одной манерой говорить, — чистое искусство. Четкое и высеченное искусство, которое разрезало на части всю её уверенность. Эта наигранная вежливость и доброжелательность хуже, чем прямые угрозы. Никогда не понятно, что от этих людей ожидать. Каждая мышца напряглась, в груди будто был тяжелый груз, а живот крутило от страха. Немец схватил её под руку и тихо прошептал сквозь зубы: — Schneller, — «быстрее». Солдат толкнул её вперёд и отпустил, когда они вышли к центру, находясь буквально в пяти метрах от виселицы. Катя подняла глаза, три бородатых мужчины еле удерживались на кузове немецкого грузовика. Она попыталась перевести от них взгляд, замечая рядом с собой Вильгельма, чей вид казался ей столь же испуганным. Он сжимал трясущиеся руки в кулаки и гордо смотрел перед собой, но глаза его, столь лучезарные и веселые, казались в эту минуту вовсе неживыми, словно бы сама душа покинула его тело. Лицо нещадно побледнело. Она попыталась отыскать Генри, и чем больше слышала, видела, чувствовала вокруг себя, тем более часто начинало биться сердце. Встречаясь взглядом с каждым, кого пригнали на площадь, она будто теряла кислород и отчаянно старалась наладить дыхание среди собравшейся толпы. Генри стоял в отдалении. Едва заметив его фигуру, ей хотелось подойти, вжаться в его грудь и не смотреть на всё это, не чувствовать этой общей паники. Она вспомнила, как Даша прижималась к Диме в момент расстрела. Но на глазах у всех сделать это было невозможно, и единственное, что оставалось, — стоять на месте, неподвижно. Дыхание наладилось. Она сжала зубы и подняла взгляд. Уже не в первый раз приходилось наблюдать одну и ту же картину: слегка покачивающиеся три верёвки, привязанные к деревянной балке, напуганные люди, облепившие так, что кто-то непременно то и дело касался её плеч. Момент, когда их выводят вперед. Партизаны. Но никогда ещё ей не представлялось быть так близко. Она могла разглядеть их, и оттого внутри создавалось чувство, будто её позвоночник пытаются сломать пополам. Отчего-то сильно захотелось в туалет. У одного из мужчин поседевшие волоски выбивались из смоляной чёрной бороды. Сам он выглядел лишь на двадцать. Когда их взгляды случайно встретились, Катя затаила дыхание. Захотелось отвести глаза, но она продолжала смотреть в ответ, словно завороженная. Толпа, собранная на площади, будто в общем трансе затаилась. Чужие случайные прикосновения исходили справа, слева, сзади. Они будто пытались сжать Катю и вытолкнуть её ещё ближе к виселице. Она пыталась не сделать ни шага вперед, еле удерживаясь. Молодые девушки вокруг выглядели болезненно. У Кати самой подкашивались ноги. Её мутило в ожидании неминуемого окончания немецкой церемонии. К горлу подкатил ком, и мысли затуманились, а плакать вовсе не хотелось. Как и немецкие солдаты, эти трое мужчин не выглядели по-особенному, но осознание происходившего дурманило ей голову. Катя в миг представила, как взбирается и встает подле них. Захотелось умереть. Умереть как герой. Резкая вспышка отвлекла её мысли, и девушка перевела взгляд. Солдат с фотокамерой в руках подле коменданта прищуривался, пытаясь поймать лучший кадр. Резко в её голове зародилось понимание: она останется на этих кадрах. Она останется в этой отвратной истории. Стало мерзко от самой себя, от немцев, от всех вокруг. От мыслей и поступков в головах этих людей. Солдат, сидящий на лошади, крутился около грузовика и что-то отвратно гаркал на немецком, пытаясь натянуть поводья, чтобы нервный рысак оставался на месте. Катя испытывала чувства совершенно ломающие, но снова и снова повторяла себе: ты не виновата, ты можешь жить дальше, ты можешь радоваться, смеяться, любить и улыбаться. И всё же ей до боли хотелось кричать, и казалось, она уже вопила во весь голос, когда раздался звук двигателя. Но от неё не было ни единого звука, немой крик был где-то внутри. Как такое допустили? Она снова уставилась на партизана. Ей хотелось извиниться. Вымолить прощение у этого человека, что смотрел на неё свысока, у того, в чьих глазах читалась смерть. Попросить помилование за то, что она никак не может ему помочь. Катя почувствовала прикосновение сзади и повернулась. Генрих. Он пытался встать как можно ближе, ограждая её от других. Горожане справа и слева чуть посторонились немецкого солдата, и более Катя не ощущала их прикосновений и напора, толкающего её вперед. Вряд ли это вызывало бы подозрения, но Катя ощущала его дыхание на своем затылке, чувствовала его присутствие. Это словно окутывало её твёрдым щитом, но не приносило и доли облегчения. Она зажмурила глаза и тут же заново открыла, когда троице уже накидывали петли на шеи. Немец спрыгнул с грузовика, вдалеке снова завиднелась вспышка. Комендант громко и беспечно дал команду, грузовик отъехал, и тела троих навечно застыли в воздухе. Катя смотрела, как их ноги дергаются в бессмысленных конвульсиях, как открывается их рот в надежде словить хоть каплю кислорода. — Прости нас, — услышала она позади, на русском, без намека на акцент, — Всех. Девушка поджала губы и завела одну руку за спину, Генри тут же сильно сжал её в своей. Вместо трёх подпольщиков, каковыми их назвали, она видела совсем не то. Либо тронулась умом, либо так сильно пыталась сама себе затуманить разум. Перед глазами представали трое мужчин, одежды их уже не казались грязными и рваными, сами их силуэты словно стали светлее, вокруг волос мелькали круги света. Хоть они и бились в агонии, на лицах она видела лишь благоговение и спокойствие. Катя прикусила губу, ноги подкосились, она запнулась на ровном месте, но удержалась. Ударила себя по щеке ладонью, резко и сильно, приводя в чувства. Казалось, она точно лишилась разума. Рассмотрела вчера эти фрески, поэтому ей всё кажется. Всё это кажется. Плохой сон и дерьмовый алкоголь. Вот и всё.