XLV

Катя поправила рукав, и её слегка качнуло, когда машина вновь угодила в яму.  — Я задам вопрос? — Что? — тихо спросил Генри. Вопрос девушки обращался и к Вильгельму, поэтому все её слова звучали на немецком: — Скажите мне, — она подвинулась и уцепилась за переднее сидение, — Почему вы сжигаете людей в деревнях, а не расстреливаете? Генрих отвлекся от дороги, раскрыл рот и глянул на Катю. Вильгельм же сидел вовсе невозмутимо. От его дерзкой юношеской энергии не осталось и следа, как только они двинулись в дорогу после казни. — Потому что... — начал было бормотать парень, но Генри его перебил. — Молчи, — коротко указал Ридель. — Мне говорили, что пуля в затылок не годится: тогда у людей возникает чувство личной ответственности, — протараторил Вильгельм без запинки, будто это оправдание было заучено им наизусть. — Заткнись, — Генри помотал головой и потер лоб, кинув укоризненный взгляд на парнишку. — Это и в правду помогает вам? Повисло неловкое молчание, Ридель поднял брови и отвлёкся от дороги, доставая сигарету. — Ответь ей, Генри, ты же всегда в первых рядах, — прозвучал комментарий Вильгельма. Машина резко затормозила, и Генрих выскочил на улицу. Ему дико хотелось врезать Вильгельму по смазливой мордашке. Его слова казались обвинением. Он всегда действовал сам, чтобы вот таким молодым идиотам потом не драло совесть. Ридель открыл дверь с пассажирской стороны и резко подхватил Катю за руку, чуть дёргая, чтобы она вышла. Пока девушка перелазила сквозь нагроможденные мешки, Генри склонился к Вильгельму и шёпотом произнёс, кривя лицо в злобной ухмылке: — Напомни-ка, за кого именно мне пришлось убивать русскую старуху? — девушка вышла из машины, и он громко продолжил, держа её за запястье. — Чтобы такой, как ты, не чувствовал гребаную личную ответственность! Генрих аккуратно спустился по тёмной земле в кювет и остановился между двух гладких берёз. От пасмурной погоды так и веяло болезнью и мраком. Заросли трав прибились к земле под натиском дождей, склоняясь к его ногам. Яркие краски зелени рано потеряли свой блеск, отдаваясь осенней близости. — Чего ты добиваешься этими вопросами? Девушка вздохнула, но грубый тон немца ничуть не расстроил её. Поспать больше, конечно, не удалось. Веки слипались, а все инстинкты мутились. — Я просто хочу знать правду... — Блять! — он схватился за голову и отвернулся. В отличие от Вильгельма и Кати, всё настроение которых потухло, а мысли ушли вдаль, в самые тошнотворные и безжизненные уголки, собирая в себе всё возможное отвращение, Генрих до сих пор был на взводе. Он так и не отошёл от случившегося. Даже стиль вождения, обычно размеренный, стал дерганным и раздражённым. Его напрягало, что всё снова пошло не по плану. Они должны были лишь спокойно уехать. Он был готов сам терпеть то, что происходит, но не мог воплотить единственную цель в реальность: не мог оградить от этого её. Он злился на самого себя, на СС, на солдат, что были в его подчинении, на лейтенанта, что послал его в Могилёв, на его брата, который огородил себя от службы и расслаблялся в солнечном Берлине, на Катю за её глупые вопросы и за то, что он вовсе узнал её. Из-за того, что девушка стояла рядом, хотелось накричать, ударить, выместить на неё всю свою злобу, но он лишь глубоко выдохнул и развернулся к ней, пытаясь говорить спокойно: — Я поговорю с тобой дома. Сколько хочешь и о чём хочешь, договорились? Только сейчас давай поедем молча. Хотя бы кивни, если поняла меня. Катя неотрывно смотрела на Генриха. Ей тоже хотелось выместить всю ненависть к фашистам на него одного, и она явно справлялась с этим хуже. — Я знаю, что ты умеешь рассказывать сказки, поэтому я и хочу услышать его, — она резко вскинула руку в сторону Вильгельма, — Да и к тому же, — Генри раскрыл рот и почти перестал моргать, опустив брови и скривив губы, — От тебя я вряд ли узнаю, сколько же полек ты перетрахал, — Катя подняла уголки губ. — Scheiß auf alles! — «Гребанное всё!» Генрих зашагал глубже в лес, хватаясь за голову. Катя молча наблюдала за ним, а Вильгельм спокойно предупредил: — В лесах партизаны... — Halt die Fotze! — «Заткни пасть!» — Извини! — Катя раскинула руки в стороны и сама удивилась, насколько неискренне это звучало. Генри шагал дальше, не обращая внимания. — Ладно... Катя пошла к машине, но услышала, что шорох сзади остановился, она снова повернулась к Генри, он шагал к ней, и она немного попятилась, споткнувшись об острый камень. — И это всё? — спросил он по-русски. — Это так ты попыталась меня успокоить? Вильгельм без интереса наблюдал за ними, оба казались такими напряженными, что готовы были перебить друг друга прямо здесь. Вопрос о том, спали ли эти двое, отпал, когда он заметил, как Генри держал девушку за руку во время казни. К тому же ни одна девка не стала бы так бесстрашно смотреть на немецкого офицера, если не уверена, что он её не убьёт. Вильгельм сложил руку на приоткрытое стекло авто и поправил светлые волосы. — А что, я должна была встать перед тобой на колени? — Катя чуть придвинулась к нему, смотря исподлобья. — Если бы я хотел, ты бы стояла на них вечно! Ты совсем не соображаешь, с кем разговариваешь! Он тебе не друг, — Генри указал в сторону паренька, развалившегося на пассажирском сидении. — Но в отличие от тебя, он ответил мне. Генрих отрицательно покивал, опустив взгляд. Подошел к машине и крикнул Вильгельму: — Пересаживайся! Ты поведешь. Снова дождь. Тяжелые капли бились о крышу автомобиля, разбавляя повисшую тишину и приглушая звук мотора. Катя завидела деревню. Генриху требовалось зайти к лейтенанту сразу по прибытию. Когда он оставил их, они с Вильгельмом грузно вышли из припаркованного авто, и девушка ждала его ещё несколько минут. Катя увидела, как Генрих медленно выходит и за ним вслед плетётся черненькая девушка. Та, что была в госпитале. Она чуть сжала плечи, пока он говорил с ней. Катя чуть сжалась и прищурилась. Просто прекрасна. Черные убранные волосы, такое светлое и благородное лицо, будто её высекли из камня. Она была просто воплощением самой красоты. От её вида Кате хотелось спрятаться, чтобы на фоне этой леди никто не видел её растрёпанные волосы и тёмные круги под усталыми глазами. Нехотя ей пришлось подметить, что они с Генри хорошо смотрятся вместе... Высокий, спортивный мужчина и эта статная девушка. Почему Генри спал именно с ней? От скуки? Ридель снял фуражку и смахнул с неё пару капель дождя. Герта, после их разговора, быстренько убежала в госпиталь. Он посмотрел на Катю, поздоровался с парой солдат и подошёл. — Что с вещами? — Их потом разгрузят к дому. Ни Йенса, ни Карла дома не наблюдалось. Катя с облегчением вздохнула, когда зашла в свою спальню, заваливаясь на кровать. Ноги её гудели, а усталость пульсировала по телу глухими ударами. — Ну и? — спросил Генри, переодеваясь. Мужчина скинул едва промокшую форму и лёг рядом. Запах дождя словно въелся в его тело, и Катя могла ощущать его, словно бы сама его кожа источала его.  С момента их уезда в доме не изменилось ровным счётом ничего. Всё было так, будто они и не уезжали. Осколки от стакана на полу. Несколько вещей, которые упали со шкафа, оставались нетронутыми. — Ты хотела задать вопросы. Дома никого, я тебя слушаю, — сказал немец, лежа с закрытыми глазами. — Я не поверю твоим ответам, — Катя чуть помялась, грузное молчание заполнило дом. — А что бы ты на это сказал? Почему вы сжигаете, а не расстреливаете? — Я бы ответил, что это не твоего ума дело. Но раз ты так требуешь: Вильгельм сказал правду. А ещё СССР не подписали Гаагские конвенции, так что мы имеем полную власть над всем мирным населением и пленными, вашими домами и вашей территорией. Катя разочарованно выдохнула и уставилась в потолок. — Именно поэтому я и хотела говорить с Вильгельмом. Он сказал, как есть. Он не кичился властью. Мне нужны ответы, а не упоминания, что вы лучше нас. — Хорошо, — Генри и повернулся, желая погладить её по щеке, но девушка отмахнула его руки.  Она повернулась, следя за каждым движением его глаз: — Так, сколько полек? — Катя... — он покивал и уставился в потолок, — Не помню. Пять или шесть. — А русских? — Этого я уже не сосчитаю... Генри помотал головой и глянул на презрительно впившиеся в него глаза напротив. — А что тебе мешало сделать со мной то же самое в первый день? Только не плети мне чуши. — Я знал, что в этой деревне мы задержимся. У вас есть поговорка... Как же это... «Не гадь там, где ешь». Ты могла отравить меня. А так, — он пожал плечами, — ты ведь сама этого захотела. Катю будто облили холодной водой. Сама хотела? Грудь сдавило. Она отвернулась, уцепившись взглядом за стул, на котором уже красовались его вещи.  Её бесила его форма. В ней он сливался с этой серой массой солдат, становясь одним из них, ничем не лучше, но это не могло быть правдой. Катя из раза в раз пыталась доказать самой себе, что Генри лучше, и каждая попытка проваливалась со звуком трескающегося стекла, как и сейчас. Пора было разбить его окончательно. Ей нужно было слышать всё. Всё самое отвратительное и мерзкое. Она сдержала порыв начать разбирать их отношения и перешла к главному: — Что имел ввиду Вильгельм, когда говорил, что ты в первых рядах? — Я всегда начинал исполнять приказы первым. Генрих задумался и утих. — Какие именно. Расскажи мне всё. Я хочу знать. Генри мгновенно начал испытывать подступающее к горлу отвращение от воспоминаний и попытался остановить этот поток. Он оставался к ним равнодушен в моменте, но после всегда крутил произошедшее в голове и только и делал, что запивался до беспамятства. Многие говорят, что к этому можно привыкнуть, но истинно можно было только откладывать на потом. Это бомба, которая рано или поздно сработает на ура. Его друзья, такие как Йенс, частенько оправдывали себя после карательных операций, твердя о чувстве долга перед страной, преданности делу, общей цели. Он и сейчас упивается преданностью арийской нации и Рейху, своей способностью успешно справляться с трудным заданием. Он как-то говорил Генриху о том, что ему неприятно убивать людей. Это было правдой. Но Генри никогда не говорил подобного. Он с ужасом вспоминал каждого человека, особенно ярко и свежо в памяти отдавались слова бабушки, что помогала партизанам: «гостинцы для внучат». Какой же он ублюдок... Легче было молчать об этом, чем оправдывать себя глупостями под маской добродетели и нравственности, как Йенс. — Я не имею права говорить. Поток мыслей привел его к обрывкам понимания. Подразделение СС. Почему он их ненавидел? Генри вспомнил, как два часа назад их солдат фотографировал казнь. Такое разрешалось только с распоряжения высшего начальства. Вот они, СС. У большинства страсть к убийствам была неимоверной. Их желание поглазеть на это, казалось, появлялось, как только они надевали форму с черными нашивками. Высшее командование Вермахта беспокоила мысль, что СС способны получать удовольствие от подобного рода деятельности. Действительно, многим это нравилось. Некоторые наслаждались самим процессом, но таких скорее воспринимали как больных и вполне справедливо порицали, отстраняли от дел или давали другие поручения, а иногда, если они окончательно переступали границы, даже судили. И всё же, Ридель ненавидел их за то, что сам страдал. В то время как они могли получить свое больное удовольствие, он хоронил свою душу. — Вот именно, — Катя сузила глаза и нахмурила брови. — Ты не имеешь права говорить со своими о подобном. Не можешь сказать, что тебе не нравится. Так скажи мне. Генри, умоляю тебя, расскажи. — Что? — он сжал брови и в голосе начали проскальзывать ноты раздражения, — Что именно тебе надо услышать? Катя, я так давно упал в своих собственных глазах, дай мне остаться нормальным хотя бы для тебя. Он искренне не понимал, что ей хочется услышать. Чем они, собственно, занимались? Жгли деревни, расстреливали местных. В том числе сваливали их трупы в кучи и жгли. Дети и женщины, в основном. Дети и женщины. Как после этого почувствовать себя героем? А самое мерзкое, что в сравнении убийства беззащитных женщин и боя с Красной армией он метался, не в силах выбрать, что было бы ему предпочтительнее. Катя и так знала больше, чем следует, но если бы Генрих рассказал ей все детали... Особенно из-за детей сердце просто разрывалось. Не в момент исполнения приказа, когда ты под общим давлением и в командном ритме выполняешь поручение, а после, когда мысли собираются в кучу и разум очищается. По началу многие жаловались на бесчеловечность, но после все солдаты поняли, что это бессмысленно. По-настоящему Генрих понял это тут, на востоке. Расстрелянные ими женщины, бессильные по своей сути, глядящие, как умирают их дети, даже не представляли, насколько сами солдаты были слабы перед ними. Заходя после истребления очередной деревни в опустевшие и безмолвные дома, пышущие беднотой и скромностью, с советскими календарями и вырезанными из журналов картинками на стенах, предметами культа, грубой мебелью, он оставался наедине с собой. Частенько Генрих молился, хоть молитв и не знал, но другого способа, как отвести от себя этот ужас, не находил. Хотя затем он нашел утешение в алкоголе, и стало лучше. Но это всегда была лотерея: станет легче или вгонит в тоску, в эту сухую дурно пахнущую яму. И даже безумие Мировой войны, о которой говорил ему отец, казалось почти справедливым и чистым рядом с тем, что его народ явил миру сегодня. — Он сказал так, потому что я первым берусь исполнять приказы, не колеблясь, потому что нет смысла сопротивляться. Откажусь я, и это тут же сделает кто-то другой. Так какой смысл? — он потер лицо ладонями и закатил глаза, — Всё равно, если не я, то кто-то другой, — Генрих чуть помолчал и продолжил. — Я расскажу тебе только об одном. Одна история. И ты пообещаешь больше ни о чём подобном не спрашивать. — Рассказывай, — Катя отчаянно требовала от него хотя бы крупицу информации. В автомобиле ей требовалось знать всё и вся, но вытребовать у Генриха хоть что-то оказалось сложнее, чем она думала. Катя сжалась, стараясь не касаться его. В глаза снова бросилась его форма, и она резко отвернулась. Ещё никогда ей не было так мерзко от осознания, что он солдат. Фашист, изверг, убийца. Кто угодно, но не тот, кого ей следовало бы любить. Каждое прикосновение к нему успокаивало в той же мере, сколь вызывало приступы стыда. Это защищало и угрожало одновременно, будоражило и манило недозволенностью. Ежесекундно эти чувства смешивались в ней, выводя из привычного равновесия. — Примерно в начале марта из дивизии взяли одну группу, включая меня, и отправили на операцию по уничтожению партизан. Я думал, мы будем бегать по лесам и выслеживать их. Но всё было не так, как я планировал. Совсем. Именно тогда мы начали сжигать деревни. Не было разницы, партизаны или нет, никто не разбирался. Сначала меня воротило от происходящего, и высшее командование осуждало меня за трусость. Потом я научился сдерживаться в процессе исполнения, и солдаты язвили у меня за спиной о том, что я живодёр. Когда мы приехали в очередную деревню — далеко отсюда, — она была уже опустошена. Мы связались по радиосвязи с начальством и обрисовали им обстановку. В деревне таял снег и под ним четко были видны трупы: на дорогах, в закоулках, во дворах. И кожа их такая... Синюшная, желтоватая, коричневая, почти красная местами. Где-то черная. Распухшие и заледенелые. Поступил приказ избавиться от улик. Нам нужно было всех найти и сбросить в одну кучу, чтобы потом сжечь. Оказалось, это сделала дивизия СС, та, что под командованием Гельмута. Помнишь эту мразь? — Генрих посмотрел, как Катя мельком кивнула, — Я к тому времени уже мог спокойно смотреть на трупы: в этом деле главное не фантазировать, не воображать, как они когда-то были живы, но... В одном из домов я с Йенсом нашел распятую женщину. Всё тело в каких-то язвах, багровое, сморщенное. Она висела, прибитая за руки, на стене. Живот распорот, а оттуда торчат чёрные внутренности. Запах стоял невыносимый. Сладкий, гнилой, сухой. Это не описать. Я натянул тряпку вокруг лица, закрывая нос, но это не помогало. Мы вытащили тело на улицу и сбросили к остальной куче. Это была именно куча, гора из гнилого замёрзшего мяса. И всем было плевать, что когда-то они были людьми. Возле того же дома я заметил что-то подозрительно тёмное, под куском льда у входа. Сначала думал, это деревяшки, которые вы кидаете, чтобы перешагивать лужи, но это оказался младенец. Я пригляделся, ему точно не было и года. Я достал саперную лопату и начал долбить лёд, чтобы достать тело. Не думаю, что будет стыдно сказать, что я заплакал как баба и прятал глаза от солдат. Это же делал и Йенс. Молча. Он был таким мягким, что я порезал ему голову, конечно, случайно. Со льдом более-менее разобрался, начал вытаскивать этот крохотный труп за ручку. Она оторвалась от его тела, и я остался стоять с ней в руках. Будто кусок глины. Оторвалась и всё. — Господи! — Катя закрыла лицо руками. — Замолчи. — Я не мог спать почти трое суток, пока не напился в стельку. На утро мне дали первитин и снова в дорогу. И так три месяца. Ровно до встречи с тобой я занимался подобным. Ты можешь думать обо мне что захочешь, но ты поверишь в то, что я хотел этого? Катя почти физически ощутила то, что он описывал. У неё будто душа вышла из тела и оказалась на том самом месте. Она оцепенела и взглянула на руки Генриха, снова вообразила себе всё наяву, и её начало мутить. Она не могла и не хотела продолжать расспрашивать его. Если это лишь одна история, то что могло быть дальше? Её чувства колебались между отвращением и жалостью. Вот почему они с Йенсом так близки. Дружбу подкрепляют общие враги, общие цели и общие страдания. — Представляешь, что Гельмут мог сделать с той рыженькой девочкой? — Вполне. — И всё же я предпочел отдать её место тебя. Я не знаю, какой я после этого человек. Она ведь тоже совсем ещё ребенок. — Но ты... Противоречивые чувства грызли изнутри. Катя попыталась представить, что бы сделала сама, будь на его месте. За отсутствием выбора, вероятно, она бы тоже подчинялась общей агонии. Девушка подняла взгляд, от оставшегося открытым окна в комнате стояла прохлада. Серая солдатская форма неаккуратно раскинулась на стуле, и пряжка ремня билась о пуговицы, создавая звук неисправных часов. Тик-так, тишина. Катя мысленно провела параллель между Генрихом — немецким солдатом и изнасилованной девушкой. Обоих заставили, оба того не хотели и пытались сопротивляться. За неподчинением следует наказание. Но одно несло в себе банальное зло, а второе никому не вредило. — Ты же... Насиловал женщин явно по своему желанию. — Когда вокруг одно только насилие, то... — Но это не... — Не перебивай меня, — он усмирил её серьезным взглядом. — Я начал ощущать себя человеком, а не солдатом, только когда приехал сюда. Именно тут. Я могу даже назвать это место домом. И я благодарен тебе за то, что ты показала настоящую жизнь, — он снова попытался дотронуться до её лица, девушка взяла его руку и попыталась убрать, но Генрих не позволил. — Ты мой тыл, — лицо его оставалось безэмоциональным, в то время как Катя нервно сглотнула от отвращения. — Я стараюсь оградить тебя от того, что происходит вокруг, но ты сама же об этом расспрашиваешь. Она тихо, истерически посмеялась. Он что, правда думал, что эти рассказы растрогают её? Ей до чёртиков надоело выуживать из себя подобие понимания и принятия. — Генри, тебе хочется женского тепла? — она приподняла бровь с улыбкой на лице. — Чтобы я сейчас пожалела тебя, беднягу, погладила по голове и сказала, какой ты особенный, красивый, что ты не виноват в происходящем? — немец поднял уголок губ и чуть склонил голову. — Ты виноват. И не надо плести мне эти сладкие россказни. Красивых девушек полно, умных — тоже. Тебе сгодилась бы любая. Просто удобно, что я под боком. И не говори, что это не так. Генрих глубоко вздохнул и поджал губы. Как бы он ни старался, какие бы ласковые слова ни произносил, ей всё было неугодно. Он потерял надежду понять, что было в её голове. Что с ней не так? Он безумно хотел спать. Веки уже сами собой закрывались, но тлеющая ярость не позволяла затушить огонек всей скопленной за день злости. Она воспылала внутри, не позволяя успокоить встревоженные мысли. Слова Кати будто давали ему пощечину, отзываясь правдивым гневом на его добро. Всё сказанное ей выбивало его из колеи спокойствия, и Генри хотелось колко ответить. Может, она и была с ним попросту правдива, но Генри слишком часто сдерживался. В этот раз, когда его раздражение скопилось на кончике лезвия, он дошел до черты, когда грубые слова сами лезли наружу, и он не мог позволить им томиться в глубине себя. — Я ездил в отпуск в мае. Из-за смерти отца. Помнишь? — При чём тут отпуск? — она нервно закатила глаза. — Думаешь, в Берлине недостаточно девушек, которые жалели меня? Или говорили, какой я особенный? Красивые, умные, и всё целиком. Кто-то ведь должен был скрашивать мой короткий отдых. Тебе ещё тогда следовало бы заметить, что я вернулся раньше, хоть совсем тебя ещё не знал, — уголки его губ приподнялись, когда Генри заметил, как Катя чуть ежится от его слов. — Не надо думать, что ты лишь сказала мне пару ласковых слов, и я, как дурак, влюбился. Было достаточно баб, которые делали то же самое. А я вернулся сюда. К тебе. В следующий раз задумайся об этом, если захочешь высказать подобное.