DUBITATIO

XLVI Последний день августа настиг деревню полным отсутствием солнечного света, закрываемого грузными тучами. Пасмурная погода столь затянулась, что даже все жители помрачнели.  По пути к подруге Катя всматривалась в хмурые лица вокруг: у каждого свои заботы. Местные мелькали с одного конца деревни в другой, и их взгляды, что она ловила на себе, призывали немедленно вызвать в ней стыд. Женщина, собирающая высохшее бельё за соседским забором, прищурилась, затем брезгливо скривилась, углубляя морщины, и немедленно развернулась прочь, когда Катя прошла мимо. Катя глубоко вдохнула. Старик, идущий навстречу, так и вовсе остановился и проводил её осуждающим взглядом. Она почувствовала, как внутри разгорается вовсе не стыд, а тихая ярость ко всем окружающим. Всем, кто до немецких квартирантов не обращал на неё никакого внимания, словно бы её и не существовало. Она знала. Знала, что в конце концов всё приведет к этому. Казалось, теперь не только для немцев она была вражеской девкой; каждый прохожий, каждый шёпот за спиной словно пытался вдавить её в землю, растоптать. Всё, что она могла делать, — кривить лицо в ответ и отворачиваться. Связь с Генри становилась вовсе не спасением, а проклятьем, и в глубине души Катя была готова к этому с самого начала. Быстро забравшись по невысоким ступеням, она постучала и, не ожидая ответа, ворвалась внутрь. Катя оставила корзину у входа и тут же сдёрнула платок. Дима отвлекся от ужина и насупился, когда она заговорила: — Где Даша? — Где ты была? — он проигнорировал её вопрос и нахмурился. — Мы уже подумали, ты решила нас кинуть! Какого хера? — Я... — Катя опустила взгляд и прошла за стол, садясь напротив. — Я была в Могилёве. Меня туда взяли как переводчицу. Катя могла сказать ему правду. Сказать, что она уехала туда с Генрихом, но это была та правда, которая останется только для ушей её подруги, хоть и все вокруг уже наверняка всё понимали. — Что-то случилось, пока меня не было? — Катя сцепила руки на столе, и под их весом он жалобно скрипнул. Дима помотал головой и принялся есть дальше. От овсяной каши исходил приятный аппетитный аромат, пара свежих разрезанных яблок рядом так и манили взять кусок. — Нет, к нам больше не приходили. Только этот ваш, высокий который, смотрит на меня как на кусок мяса. — Йенс, — кивнула девушка. — Да насрать мне, как его зовут, — Дима поджал губы и стал говорить тише, — Скажи, ты хоть собрала урожай? Скоро сентябрь. — Не переживай, я всё подготовила к зиме. Входная дверь медленно отворилась, и Даша, устало перебирая ногами, подняла на Катю светлые глаза. Она тут же набрала воздух в легкие от удивления и кинулась обнимать подругу. — Дура! Где ты была? Я думала, тебя погубили. Катя всё ей рассказала. В маленькой спальне они тихо шептались, в надежде, что Дима их не услышит, и там, во всех подробностях, Катя рассказала ей о случившемся в Могилёве. Слова эти давались ей с трудом, в каждом событии, что она освещала, девушка чувствовала свою вину. Словно бы она сама отдавала приказ об авианалёте, словно каждое разрушенное здание несло в себе отпечаток её собственного преступления, а казнь партизан — результат её бездействия. Всё же осуждающие взгляды принесли свои плоды: любовь к Генри всё чаще вселяла чувство причастности. Ощущение содействия всем ужасам, что творили немецкие солдаты. — Главное, что ты вернулась, — Даша чуть отодвинулась, — А Дима правду говорит, они взяли Кавказ? — Да, насколько я знаю, — еле слышно сказала Катя. Подруга пару раз кинула взгляд на своего женишка, делающего вид, что он не подслушивает. — Пойдем на улицу. Надо кое-что обсудить. — Стой, я привезла подарок. Катя достала сверху корзины пару теплых шерстяных кофт. Они принадлежали её тёте и были чуть велики. После последней бомбардировки стало очевидно, что от квартиры  к концу войны вряд ли что-то останется, так что следовало забрать самое необходимое. Даша тут же прикинула их на себя и кивнула, уверяясь, что размер ей подходит. — И вот, — Катя достала из кармана фотографию, приклеенную к толстому картону. Даша ахнула, схватила снимок, и её усталое личико тут же озарилось улыбкой. Катя, заразившись её радостью, тоже приподняла уголки губ. — Какой это год? А, вижу, — она пригляделась к еле читаемой записи снизу: «Площадь Ленина, двадцать седьмое декабря 1940», — Как же было хорошо... Неудавшаяся фотография: обе девушки с закрытыми от смеха глазами на фоне огромной украшенной ёлки, мелькающей сотней огоньков. Дима с Лёшей, выступая в роли фотографов, ругались, как лучше выставить камеру: горизонтально или вертикально? На площади тогда было не протолкнуться, тут и там продавали новогодние украшения и вкусности, и уже было не вспомнить, сколько копеек они отдали за тёплый чай. — Дурацкая фотография, никогда мне не нравилась, — с грустью произнесла Катя и потерла щеку. — Зато сколько воспоминаний, — Даша подбежала к жениху и резко обняла его со спины, так, что Дима подавился от неожиданности. — Дим, погляди-ка. Мы скоро вернемся, — она поцеловала его в щеку и рукой подозвала Катю. Уличный воздух всё ещё оставался свеж после дождя. Они остановились за раскидистым деревом у невысокго деревянного забора и Даша притянула Катю к себе: — У меня возникли трудности... — она прикусила губу, словно взвешивая, стоило ли продолжать, и Катя слегка нахмурилась. — Пока тебя не было, твои солдаты начали захаживать к нам в столовую. Карл, кажется, который в очках, он... Я не знаю, что мне делать! Если Дима узнает... По спине тут же пробежали мурашки, и Катя округлила глаза. Само сердце в груди ощутило холодный укол, когда её воображение заиграло красками. — Блять, — протяжно выпалила девушка и прикрыла глаза, стараясь не фантазировать. — Что он с тобой сделал? — Пока ничего. Он напился сегодня и приставал ко мне за ужином. Если бы только он меньше пил, я бы не вывернулась. Это уже не в первый раз... Катя глубоко вдохнула, пытаясь собрать мысли в кучу, но вместо этого только ощущала, как нарастающая паника сжимает её грудь. Она чувствовала себя словно на краю пропасти. Казалось, это случилось с ней, а не с кем-то другим. Снова. Девушка пару секунд обмыслила слова подруги и с тревогой тихо произнесла: — Я не знаю, что делать. Вариант с сифилисом для Карла уже вряд ли пройдет. — У них скоро праздник. По крайней мере, они привезли кучу алкоголя и продуктов. Я подумала, может мне отравить его? — Нет! Нет. Ты не можешь так себя дискредитировать, тебе нужна работа в столовой. Катя металась от мысли к мысли, но все они обрывались, так и не приводя к результату. Она отчаянно сочиняла, как избавиться от Карла, но ничего хорошего от его исчезновения или смерти не сулило, иначе бы она сделала это ещё тогда, сразу, как только его руки коснулись её саму. Девушка поморщилась и выдохнула. — А может, он завтра напьётся и утопнет? — Даша то и дело выдавала идеи, но Катя лишь из раза в раз хмурилась и отвергала их короткими кивками. Его смерть как минимум должны видеть другие немцы, иначе они опять будут сводить счеты, как тогда за радистов. Девушка потрепала платок в руках, склонилась плечом к дереву и опустила глаза. Даша с печалью глянула на неё и прижала ладони к лицу. — А Генрих? Может, попросишь его? Катя тут же отрицательно помотала головой. — Он не будет делать ничего подобного, даже если я на коленях буду вымаливать. — Мы должны что-то сделать. Дима точно узнает, если со мной что-то случится. И если он сам постарается его прибить, а он постарается, то нам всем крышка. А я? Думаешь, я выдержу такое? — Понимаю. Пошли в дом. Мы что-нибудь придумаем. Дай мне время. Уже вернувшись, мысли Кати полностью занялись Карлом. Лёжа на кровати, она бегала задумчивым взглядом по потолку, рассматривая паутину. Воспоминания всё возвращали её к Гельмуту. Недавние слова Генри убедили её в том, что если бы не помощь Даши, могло бы случиться что-то и пострашнее изнасилования. Она спасла её жизнь, а не только честь, и чем Катя могла отплатить ей? Она не находила ни одной идеи, как могла защитить её. Теперь она считала это своим долгом, который тяжелым грузом лег на плечи, выбивая из колеи, но решения этому найти было столь сложно, что нервы не позволяли как должно сосредоточиться на задаче. Катя вздохнула, вернувшись к этим событиям. За окном успело изрядно потемнеть. Разгрызая карандаш, она уже сбилась со счета, сколько сюжетов смерти Карла придумала, но каждый нёс за собой последствия, которые её ни в коем разе не устраивали. Она не простит себе, если после потери Славы и Ксюши не сможет помочь ещё и ей, последнему близкому другу из тех, кто остался рядом. Решение было найдено лишь ночью. Она гладила спящего Генри по тёплой спине и убеждала себя в правильности своих мыслей. На утро план окончательно был принят к действию. Немцы ушли, и она отправилась в лес — не так далеко от деревни, чтобы у патрульных не возникло вопросов. Раскисшая почва почти продавливалась под её ногами. Серые тучи с прежней настойчивостью закрывали собой солнце, но пара лучиков то и дело пробивалась сквозь пелену, озаряя своим светом небольшую полянку.  Катя стянула платок с головы и потуже повязала его на нос, обмотала руки и принялась собирать фиолетовые высокие цветы. От постоянных дождей и холода они уже почти полностью осыпались и потеряли свой прежде привлекательный вид, но, как она надеялась, не потеряли своих дурных свойств. Убедившись, что солдат нет дома, она распорола подушку Карла. Ровно настолько, чтобы пролазила рука. Пара перышек медленно закружились в воздухе. Катя засунула в подушку несколько горстей измельченных фиолетовых лепестков колокольной формы и пару их зеленых листиков. Сильно перемешала всё внутри, почти умоляя, чтобы всё сработало. Генрих был прав. Насоли он ей, его, возможно, ждала та же участь. Зашить подушку казалось сложнее, чем проделать всё остальное. Шить она не умела, да и перья летели по всему дому. Катя тут же их собирала, чтобы не оставлять следов, поэтому процесс так затянулся, что девушка, испытывая паранойю, постоянно оглядывалась, проверяя, нет ли солдат во дворе. Её обуревало чувство стыда и пытливой тревоги. Яркая уверенность в том, что ей ничего за это не будет, и бессознательное копание в самой себе. Она что, впервые в жизни убьёт человека? Есть ли разница, какого цвета его форма и насколько он плох, когда в конечном счёте он тоже чей-то сын, отец и брат? Не может человек быть насквозь ужасным. Возможно ли было договориться? Прямо разъяснить, что Дашу не стоит трогать. Всегда можно найти другой способ, но её слова для него оказались бы пустыми, даже смехотворными. Она могла попросить помощи у Генри, но в случае отказа или же его провала все подозрения о дальнейшей кончине Карла пали бы на Катю. Ей был найден самый короткий путь. И тут она снова поникла, не находя другого выхода. Катя не испытывала стыда из-за намерения отравить его. Её смущало другое: она не чувствовала вины за это. Ей даже не страшно. Совестно за отсутствие сомнений внутри. Запах рюмочника точно не убьёт Карла, он лишь будет чувствовать себя плохо. Как просчитала Катя, не настолько плохо, чтобы идти в госпиталь, а значит, по её плану, Генри и Йенс будут наблюдать, как Карл некоторое время будет болеть, а затем она завершит свое дело и его настигнет внезапная остановка сердца. Вряд ли в военное время немцы смогут проверить, отчего точно он умер. Даже её мысли в голове прозвучали ужасающе, она никогда не планировала подобное. Катя раздумала, а была ли она лучше Генриха, раз без зазрений совести могла делать всё это? Хоть её моральные качества и оставляли желать лучшего, как она дошла до такого? До этой точки? Девушка опустила подушку и аккуратно разгладила. Как из маленького беспечного ребенка она превратилась в это? Руки затряслись, когда она перевела взгляд на оставшиеся листики ядовитого растения. Пытаясь хоть как-то оправдать себя, Катя начала вспоминать всё, что делали захватчики, всё, что она видела. Прошлые образы всплыли перед глазами: виселицы на площадях, исхудавшие узники Могилевского гетто, изуродованные девушки, падающее тело Славы, крик Ксюши. По её телу тут же пошёл холодок, Катя уставилась в одну точку, но больные воспоминания не останавливались. Она вспомнила то, как Генри, обвиняя, толкнул её на улице, затем безжизненные глаза четырнадцатилетней девочки, сидящей на коленях Гельмута, вспышки камеры на казни. Последним, что всплыло в её сознании, было прикосновение Карла к её ноге. Она физически вспомнила это мерзкое липкое чувство. Катя тряхнула головой и, несмотря на свои сомнения, продолжила. Хорошо вымыв руки и протерев лицо, взяла подушку и покрутила. Она поднесла её к себе и понюхала, уверяясь, что он не заметит запаха. — Блять! — быстро отвела её дальше от лица. — Дура!