XLVII

Раз за разом собрания в кабинете лейтенанта казались Йенсу и Генри всё утомительнее. Только что Генриху выдали распоряжение на отпуск. Новый лейтенант отчего-то был к нему крайне лоялен, хоть Ридель и не отличался дисциплиной или исполнительностью. У Йенса это вызывало чувства весьма смешанные, благоразумно было бы обрадоваться за друга, но тихая зависть казалась столь же сильной.  Генри пытался упросить лейтенанта фон Вицланда, чтобы отпуск всё же пожаловали Йенсу, но начальство осталось непреклонным. А жаль. Генри не к кому было ехать, и Йенс это понимал. В Берлине у него остались лишь брат и племянник, а вот родители Йенса уже больше полугода ждали встречи. Да и сестра. Она бы сразу налетела, как только он появился бы на пороге, всучила бы глупую нарисованную открытку. Йенс всегда ненавидел её рисунки, потому что не знал, куда их деть, но сейчас даже её возня на бумаге казалась мечтой. Находясь внутри стерильно чистого кабинета Адама, Йенс чувствовал, как офицерское звание лишь ущемляет его. Постоянное давление начальства по нескольку часов в неделю начинало раздражать. Когда ты рядовой солдат, то ни за что не отвечаешь, лишь исполняешь, что скажут. А тут они с Генри вроде и несли за что-то ответственность, но при этом младшее офицерское звание не давало особого права высказывать своего мнения. Карл отчитывался о распределении ночных патрулей, но никто не обращал внимания на его слова — все были ошарашены новостью о взятии Кавказа. Карл был прав: Вермахт покорил Эльбрус. По этому поводу лейтенант даже разрешил им устроить небольшую пирушку уже этим вечером. Злосчастный кабинет остался позади, и глоток свежего воздуха показался лучшим моментом за целый день. Уличная слякоть уничтожала собой все летние краски, оставляя лишь серую безжизненность. В прохладном воздухе почти пахло наступающей осенью. У выхода они встретили товарищей, и Йенс с улыбкой наблюдал, как Вильгельм тянет Генриха за китель, стараясь поднять, чтобы разглядеть оставшиеся рубцы. Он с детским озорством бегал вокруг Риделя, словно дворовой пес, пока Ганс закуривал с Йенсом одну сигарету на двоих. — Что там на фронте? — не из интереса, а скорее с целью заполнить тишину, спросил Ганс. — Продвигаемся к Волге, идут бои в районе Ржева. Ничего нового, в сущности. Ганс неотрывно смотрел на Генриха. Он печально вздохнул, после чего они с Йенсом коротко перекинулись парой будничных фраз, оставаясь в ожидании веселого вечера. Ганс стал неразговорчив и хмур, как только они встретились. С натянутой улыбкой он уговорил Вильгельма пойти домой. Каждый заметил его настроение, напряжение считывалось в самих его движениях, но ни один не предал тому значения, кроме Вильгельма: — Ганс, сделай лицо попроще, — он поправил винтовку на плече и лучезарно улыбался каждому солдату, встречавшемуся на путик дому, приветствуя. — Зря ты мне это рассказал, — нота отвращения в его голосе коснулась ушей паренька, и Вильгельм слабо нахмурился. Он вздохнул, и вся его детская улыбчивость тут же испарилась, будто актер зашел за занавес и вышел из роли.  Вернувшись из Могилёва, он невзначай упомянул Гансу о девчонке, что Генри возил с собой. Он рассчитывал просто посмеяться над сентиментальным Генрихом и забыть, но Ганс принял эту мелочь глубоко к сердцу. Он был из тех, кто осуждал приказы, но верил в Рейх. Его моральные ценности, выстроенные нацистским режимом, всегда выходили наружу, но никогда не касались его товарищей, оттого и казались Вильгельму безобидными, но после рассказа об увлечении Генри, Ганс выпалил такую речь, от которой на душе стало погано и мерзко. То, что должно было, по мнению Вильгельма, стать обыкновенной шуткой, превратилось в тяжелый, и вовсе бесчестный монолог: «Расовый закон — это не шутка, выдуманная для простого запрета. Он может её убить, может ненавидеть, но подобным образом себя вести... И это офицер Вермахта? Подобными прелюбодеяниями он изничтожает нашу расу. Это скотоложество. Нет! Даже хуже. Скотина тебя к себе не привяжет и ложные мысли не вложит. Идиот. Полный идиот». После подобных речей Ганс оставил Вильгельма сидеть в тишине и полном одиночестве, а тот лишь поднял брови и с удивленным застывшим взглядом всматривался в пол, скрестив руки. Не такой реакции он ожидал. — Ганс, приди в себя. Половина наших солдат дерут русских баб. Вон, глянь, — Вильгельм указал ему на одного из рядовых, что, навалившись на забор, распускался в мерзкой улыбке перед хихикающей девчушкой лет шестнадцати, — А Шиллер? Карл. Он же носится за каждой юбкой. — У Карла есть на то причины... — Причины? — Вильгельм усмехнулся и закатил глаза. — О, да сколькие здесь узнали, что их милые жёнушки развлекаются с любовниками? У Мюллера так вовсе жена сбежала с чёртовым французом! Никакой причины тут нет, гулящий Карл — тот же Генрих. Ганс насупился и повысил тон: — Карл разок имеет их и забывает, как звали. Если и узнает. А Генрих вышел за все рамки! Йенс уже говорил мне, что Генрих даже помогает ей... Карл никогда бы не посмел так позориться! На последних словах Вильгельм чуть усмехнулся и покачал головой. С самого призыва на фронт он увидел в Гансе наставника, того, кто лучше всех всё знает и всегда понимает. Вильгельм прицепился к нему ещё в сорок первом, и по сей день был рядом. Слова Ганса, которые ранее восполняли его дух, с каждым месяцем терли свою значимость. В конце концов, Вильгельм, следуя за этими догмами, ясно стал видеть Ганса только этой весной.  Он не был арийцем. От семьи Ганс получил лишь плохую наследственность. Его даже не взяли в СС по этой причине. Вильгельм всё чаще стал замечать, как Ганс слепо следует идеалам Рейха лишь для того, чтобы вписаться в их общество, когда партия и его народ отвергали его. Он не отлынивал от работы, старался быть исполнительным и верным солдатом, всё повторял за старшими по званию, расплёскивался на пылкие речи о превосходстве расы и величии их народа. И, как бы Ганс не старался, он, видимо, не чувствовал той равной причастности к остальным, отчего с течением времени его слова становились громче, действия — заметнее. Вся его натура так и рвалась доказать, что он ариец не хуже любого другого солдата, в то время как остальным давно уже было на это плевать. Раз за разом подобные речи от внимаемого превосходства скатывались до нарастающего раздражения, но Вильгельм всегда по привычке молча всё выслушивал, пока дело не коснулось уже их друзей. Это злило не на шутку, когда он понимал, что приближается и его очередь. Вскоре Ганс начнёт упрекать уже его самого, и это приближение к неизбежному нервировало до трясучки.  Срывать свою неполноценность на товарищах казалось Вильгельму краем. Чертой, за которую уже не следует заступать. Он почувствовал, как раздражение начинало потихоньку смешиваться с нарастающей злостью. Внутри поднимались самые скверные слова, которые так и требовали огласки. — Никакого уважения к закону... Пора доложить об этом лейтенанту. Для его же блага. Это недостойно офицера, он пачкает нашу кровь. Вильгельм остановился на месте, и, заметив это, Ганс оглянулся. Они вчетвером с начала года служили вместе, участвовали в каждой операции, и доносы начальству на товарищей казались сравни направить оружие против своих. Мерзко и тошно. Даже если у Ганса были свои принципы, они дошли до абсурда. Вильгельм окончательно убедился, что все слова товарища лишь плод отвратного лицемерия. Игнорировать это стало невозможно.  Паренёк сжал кулаки и пару секунд набирался смелости, прежде чем ответить: — Нашу кровь? — он усмехнулся и указал пальцем на лицо Ганса. — А глазки-то карие... Ганс застыл, не в силах ответить.  Вильгельм развернулся и, в надежде догнать Йенса с Генрихом, ускорил шаг в противоположном направлении.