XLVIII

На деревню опустились сумерки, Йенс пару раз окликнул Риделя, но тот лишь ответил: — Да, сейчас. Через минуту Генри уже вылетел из спальни, застёгивая пуговицы и подтягивая начищенный ремень. Он тяжело дышал и поправил растрёпанные волосы, глядя в своё отражение в окне. — Господи! Когда у вас закончится этот крольчачий период? — Йенс, — протяжно прошептал Генри. — Если будешь так добродушен и съедешь отсюда, то существование Кати тебя больше не побеспокоит. Йенс застыл в глухом непонимании, зарождающаяся обида разнеслись по сознанию, но он сдержался и молча шагал вслед за товарищем, изредка поднимая глаза. Съехать? Он сказал ему съехать?  — Успокойся. Её нет дома. Я просто отжимался, — Генри шел впереди, всё ещё восстанавливая дыхание. У здания бывшей школы собралось немало солдат. Генри подметил, что даже те, кто должен был стоять на посту, беззаботно заходили на торжество. Они расслабились в этой деревне. Слишком. Лейтенант бегло выскочил из раскрытых дверей и громко указал всем зайти внутрь. На этот раз зал не полыхал той помпезностью и роскошью, что устраивали для приезжих эсэсовец в прошлом. Солдаты Вермахта не испытывали в том надобности. Парты в шахматном порядке и старые ученические стулья — вот их удел, и он был более приятен Генри, чем что-либо другое. Девушки, трудившиеся в столовой, сновали туда-сюда, как трудолюбивые пчёлки, но стоило лейтенанту выйти вперед для торжественного тоста, как они тотчас же попрятались по углам. Его пламенная речь о героических подвигах солдат Рейха в боях за Кавказ, исполненная пафоса и гордости, всё же проникла в сердца уже опьяневших воинов. Каким-то образом Адаму удалось вселить в каждого долю причастности к поднятию флага на Эльбрусе, и это оказалось более сладким, чем любой десерт, что мог бы предложить этот вечер. Движимые волнующим предвкушением, солдаты вскрикнули, когда Адам поднял свой бокал в победном кличе.  Весь вечер Генри наблюдал за Карлом. Он попросту не мог его не замечать — искал глазами специально, убеждаясь, что тот не останется дома, ведь Катя могла вскоре вернуться, и оставлять их наедине было бы глупостью.  Поганые мысли пробивались к Генриху с каждым новым взглядом на сослуживца, рисуя мерзкие картины его рук на её коже. Всё это в смеси выдавало в нём раздражение и покалывающую ненависть, хоть и по сути своей Генри ни в чём его не винил. Как можно винить другого за то, что когда-то совершал сам? Но как велика разница меж тем, когда ты сам прикасаешься к неизвестному, и тем, когда кто-то другой прикасается к твоему. Выкрики солдат и удар стекла о стекло сопровождали фон каждого разговора, каждый смешок Вильгельма присоединялся к общей гамме этих звуков, и Генри чувствовал себя удивительно спокойно. Грубые шутки, крепкий алкоголь и тепло быстро опьянили, и Ридель решил больше не поднимать стакана. Прежняя настороженность, как тень, исчезла, оставив лишь светлое ощущение единства и братства. В очередной раз он отвёл внимание от друзей. Карл, стоя спиной, активно жестикулировал, расплескивая капли алкоголя из своего стакана. Когда он отошёл, Ридель увидел, на кого было направлено всё его внимание — Герта. Он быстро отвернулся, но и она, словно почувствовав его взгляд, обернулась. Чудное немецкое платье в мелкий цветок обвивало её талию, а чёрные волосы, струящиеся по плечам, создавали образ, будто она сошла с обложки «Die Dame». Несомненно, в этот вечер она будет привлекать многих, подобных Карлу, заинтересованных в её внимании. Спустя ещё полчаса в шумном зале раздался низкий, бархатный голос, который произнес его имя. Генри тут же обернулся. Лейтенант фон Вицланд, сидя рядом с Гертой, пригласил его присоединиться к их столу. Генрих уселся ближе к Адаму, пытаясь игнорировать присутствие Герты. Не то чтобы она была ему неприятна; напротив, её привлекательность была безусловной, но в этой красоте скрывалось то, что всегда отталкивало его. Её высокомерие настораживало и даже нервировало. Каждый её жест, каждое слово вызывали в нём смятение и легкую раздраженность. К тому же, медсестра не раз ловила Генри на улице, желая завлечь в госпиталь, а затем читая нотации о том, что ранения нужно вовремя обрабатывать. Эти её слова, казавшиеся заботой, на самом деле были лишь врачебной лекцией, и в последний раз он не выдержал, молча покинув её, оставив её голос позади. С лейтенантом же всё было иначе. Его прежняя выправка и горделивость больше не вызывали в Генри недовольства; после поездки в Могилёв он словно увидел Адама иным взглядом: обычный человек, выполняющий свои обязанности, не скрывающий за маской жестокости или лицемерия. За всё время Генри не заметил ни тени надменности, которая читалась при первом взгляде на Адама. Их короткий разговор позволил выяснить, что Герта тоже родилась и выросла в Берлине. Она придвинулась ближе, чтобы рассказать Генриху о своём любимом спортивном клубе, и чёрные волосы, словно тёмные струи, опустились на его рукав. За столом разгорелись разговоры, но он лишь делал вид, что слушает Герту, изредка кивая, как будто это было единственным способом сохранить видимость его интереса. Он словил на себе хмурый, полный недовольства взгляд Карла и усмехнулся про себя — безусловно, его интерес к Герте был более значим, чем Генри мог до этого подумать. Удивительно, но Генри даже ожидал, что Карл выберется из дома на торжество. Последние дни выглядел уставшим и больным: после каждого приёма пищи выбегал на улицу от тошноты, а по вечерам его бледность, столь нехарактерная, бросалась в глаза. Вчера он поднял крик на Катю, когда она подала им ужин: ударив кулаком по столу, он воскликнул, будто русская ведьма его отравила. Когда Карл уже вздумал накинуться на нее, Генри, не раздумывая, положил ладонь ему на плечо, заставляя остаться на месте. Простого взгляда было недостаточно; ему пришлось повысить голос в ответ, но у Карла не осталось сил на скандал, и тот, словно сдавшийся противник, усмирил свой гнев. Всё же они ели из одной кастрюли... Возможно, сейчас Карлу вздумается, будто Генри намеренно мстит ему, флиртуя с Гертой, но был ли в том прок? Карл два раза забегал к ней вчера, жалуясь на здоровье, но Герта оба раза прогнала его. Он столько раз симулировал болезнь, чтобы попасть к ней, что медсестра уже не выдерживала, когда видела его в дверях госпиталя. — А ваша переводчица что, работает в столовой? — вдруг спросил Адам, дернув Генри за рукав. Тот, как пойманный на месте преступления, замер, завидев Катю, выносящую горячие блюда. Она одарила его холодным бесстрастным взглядом и тут же отвернулась. Генри, словно ребенок, которого застали за шалостью, выпрямился, отодвигаясь от Герты. Лейтенант повторил вопрос, и Ридель растерянно ответил: — Нет. Нет, герр лейтенант, она временами помогает тут. — Что ж, пускай, — произнес Адам, и Генри, не в силах отвести взгляд, наблюдал, как Катя, словно осенний лепесток, кружится по залу, наклоняясь, чтобы поставить блюда. От еды в помещении поднялся аппетитный запах. Исходивший от неё пар заставил живот проурчать. Генри подметил, что даже с нелепым платком на голове и в старом запачканном фартуке её вид был намного приятнее, чем у Герты в её шикарном платье. И хотя немка была, безусловно, красивее и обаятельнее, в Кате таилось что-то родное, что притягивало именно его. Она была первой, кого он видел по утрам, видел спящую, растрёпанную, плачущую, без умолку болтающую и молчаливую. И вот что истинно его удивляло: он никогда не уставал от её присутствия, от нахождения рядом. Герта вскинула брови, ожидая, когда Генри снова обратит на неё свой интерес, но он вовсе позабыл о ней, с воспылающей внутри злобой наблюдая за каждым взглядом солдат, что падал Кате вслед. Лейтенант, словно дирижёр, жестом подозвал Катю и что-то быстро шепнул ей на ухо, но гогот вокруг заглушил их быстрый разговор. Генри, погружённый в свои мысли, чувствовал, как его сердце колотится в унисон с этим хаосом, и в нём росло осознание: в этом зале, полном людей, лишь одна душа захватывала всё его внимание. Катя ненадолго ушла и закончила разносить блюда, затем снова вернулась. Но теперь её взор, словно тень, миновал Генриха, и, когда лейтенант велел ему подвинуться, он оказался ещё ближе к Герте. В этот миг, когда Катя сняла поварскую повязку и опустилась рядом с Адамом, сердце его будто остановилось. — А что вы нам можете рассказать о поездке? — спросил фон Вицланд, обращаясь к Кате. Девушка, казалось, была отрешённой, её взгляд метался по сторонам, а пальцы сжимали платок. Герта, заметив, что Генри не обращает на неё внимания, тоже переключила свой интерес на русскую. Генри же терзался вопросом, когда Катя и Адам успели познакомиться. Он помнил лишь одну их встречу, но сейчас лейтенант говорил с ней так, словно они тайно встречались множество раз. Катя, и без того напряжённая, ещё больше смущалась под взглядом Герты и опускала глаза. — Не было ничего занимательного, герр лейтенант, — серьёзный взгляд Кати упал на Генри, и она указала на него пальцем. — Он прятался в костеле и пил. Это всё, что я помню. Лицо её вовсе не выразило ни одной эмоции. Генри в момент охватил невольный трепет, погружая в смятение, более глубокое, чем прежде. Все мышцы в теле напряглись в ожидании её следующих слов. Почему она говорит это при всех? Его глаза округлились. Адам вскинул брови и, приняв всё за шутку, похлопал Риделя по плечу, перекидывая через Катю руку. Генри скривил губы, пытаясь выдавить улыбку, и, хоть напряжение резко спало с плеч, теперь в нём поднималась глухая злость: то на Катю, то на Адама. Его сознание рождало сотни предположений, зачем Адаму было приглашать её, но ни одно не сулило ничего хорошего. Ярость, направленная на Адама, всё возрастала, и глаза уже практически загорелись от гнева. Генри чувствовал, как руки охватил лёгкий тремор, но внешне он прекрасно справлялся с маской спокойствия. Он глянул на Катю и понял, что мысли его нездоровы, они будто отравлены. Может, между этими двумя дело и в правду не кончилось одним коротким разговором? Отчего Катя так спокойна рядом с немецким офицером? Он тряхнул головой и принялся за угощения, но невольно мысли его уводили всё дальше от празднования. Генри ясно отдавал себе отчет, что ненормальным было то, как он признавал за собой право над её телом, как будто бы это было его собственное, и вместе с тем чувствовал, что владеть ею он не может, что она не его собственность, ни её разум, ни тело. И распоряжаться ими дано лишь ей самой, но хочет ли она распорядиться ими так, как того хотел он? Катя опустила взгляд и кратко бросила взгляд на Карла, сидящего за соседним столом. — Я не нашёл ваших документов среди прочих, — легко произнёс фон Вицланд, поднимая свой стакан, как будто это было простым делом, не требующим ни малейшего внимания. Катя тяжело вздохнула, когда поняла, для чего лейтенант её сюда усадил. Она побегала глазами по столу и тут же ответила: — Унтер-офицер Ридель брал их с собой в Могилёв на случай, если меня остановят. Они лежат дома, и я могу принести их вам в любое время, — произнесла она, стараясь сохранить спокойствие. — Их не было ещё до вашего отъезда, — отрезал Адам, его голос звучал холодно и безразлично. Катя покрепче сжала платок и взглянула на Генриха. В её глазах будто читался немой крик о помощи, в то время как Адам сжигал её взглядом в ожидании ответа. Генри выкинул посторонние мысли и заглушил их, словно бы на время, обдумывая любые возможные отговорки: — Я взял их, когда мы остановились в этой деревне. Мне было важно квартироваться не у какой-нибудь еврейки, так что я решил проверить её национальность. Внешность у неё, понимаете ли, — Генри чуть замялся и продолжил. — Странная. — Вижу, — отозвался лейтенант, подзывая какого-то солдата и шепча ему что-то на ухо. Катя неровно выдохнула, казалось бы, она должна почувствовать облегчение, но её шею будто сковали цепями. Уже через пару минут в зал завели старичка с баяном, дедушка уселся, отодвинув себе свободный стул, и принялся играть. Солдаты, уже явно подпитые, пустились в пляс, в почти полном отсутствии девушек хватались танцевать друг с другом. Их веселье только подстёгивало её тревогу. Внутри всё вскипело, сердце колотилось в страхе, предвещая беду, она то и дело поглядывала на Генри. — Генри, пойдем, потанцуем, — Герта очаровательно улыбнулась, но он уже искал слова, как бы помягче отказать ей. — Да, Ридель, станцуйте, — сказал лейтенант с таким тихим и непринужденным тоном, что Генри, зная его уже не первый день, понимал: это приказ. Катя метала взгляд от Генри до медсестры, ожидая, что он даже не встанет с места, не оставит её наедине с лейтенантом, но он тут же поднялся, и Герта последовала за ним. Её грудь сжало тисками, а немая обида разлилась по всему телу до кончиков пальцев. Катя не упускала ни одного движения, наблюдая, как Генри прошёлся с девушкой в центр зала, как она уложила свою ладонь в его, и их тела, находясь слишком близко, чтобы казаться приличным, закружились в танце. И хоть на его лице не было и следа радости, Катя ощущала, как даже её щеки начинают гореть от тихой ярости.  Она почти переставала дышать, теряя счет времени. Катя не сводила глаз с его лица, с его ледяных глаз, которые прятались под ровными тёмными бровями. Секунду за секундой она ожидала, что Генри отбросит с себя чужие руки и вернётся к ней, но этого не случалось слишком долго, чтобы она продолжала надеяться.  Эта серая форма была повсюду. Одна и та же ткань, те же начищенные сапоги, кители, брюки и воротники, и для Кати она была отвратительна, но, чёрт возьми, Генри выглядел в ней восхитительно. Лучше любого, кто присутствовал в этом огромном зале. Она почти забывала моргать, не выпуская его из вида, наблюдая, как ему на лицо падает пара прядей тёмных волос. Герта всё водила Генри по плечу, в то время как его взгляд оставался каменным, но, обнимая её за талию, он перевёл взгляд. Его серые глаза остановились на лице Кати, и она вмиг забыла, как дышать, и лишь смотрела в ответ, не в силах отвести взгляда. Она вжалась в стул, замирая. — Ревнуете? — неожиданно спросил лейтенант, выводя её из транса. Его голос был полон игривой насмешки, как будто он наслаждался Катиным смятением. Она резко перевела взгляд с танцующей пары на лейтенанта и широко распахнула глаза. Застыла, не понимая, что должна была ответить. Он знал о них? Почему спрашивал об этом? Адам, видя её тревогу, тут же сменил тему: — Тоже хотите станцевать? Катя почти не слушала и переспросила. Адам повторил вопрос, и Кате показалось, что предыдущее слово она выдумала или вовсе не так перевела. — Я плоха в танцах, герр лейтенант. Она то поднимала глаза на Генри, то снова опускала. Когда в очередной раз она разглядела, как его рука скользит по талии этой немки, то глубоко вздохнула и скривила лицо, решив больше не смотреть в их сторону. Чувства казались столь резкими, что занимали все её мысли. Боль, горечь поражения. Всё это отдавалось в сердце в разы сильнее от осознания, что ничего невозможно сделать. Это был только его выбор. Катя хотела быть на месте этой девушки. Очень хотела. Ничего не скрывать, иметь право быть с ним рядом. Хотя кого тут это волновало? Он мог пригласить её, и никто бы не осудил. Бешенство овладело её сердцем и наполнило ненавистью. Катя отдавала себе отчет в том, что это обыкновенная ревность, но именно она была способна всё сделать из женщины. И ревность эта была не к определенной женщине, а к уменьшению его любви к ней, его забвенности и бесстыжести перед ней, пренебрежению к чувствам. Вся его любовь, вся одержимость и каждая мысль, по её мнению, должны были сосредотачиваться на ней одной. Без исключений. Она поднялась с места, и стул скрипнул, словно протестуя против её решения. Развернувшись, чтобы уйти, она услышала голос лейтенанта, который остановил её, и это заставило её вновь обернуться. — Куда вы? Праздник только начался, — голос фон Вицлана прозвучал спокойно, без намёка на злобу, что только придало уверенности её решению уйти. Боковым зрением она заметила, как Генрих следил за её движениями, и злость на него достигла критической точки. Катя слабо улыбнулась. Вот он, способ показать ему, что даже она, простая девчонка, может отказать немецкому офицеру на глазах сотни солдат, а он не может сказать и слова против. Это навсегда лишит его отговорок. — У меня много дел. Желаю вам отлично отдохнуть. Каждое слово далось ей без усилий. Спокойная и размеренная речь была вполне искренней, и Адам, хоть и удивился, не стал её задерживать. Катя быстро оказалась на кухне, проносясь к заднему выходу. Нужно зайти к Даше — дома быть вовсе не хотелось. Чувства переполняли её, заполняя каждый уголок разума. Обида и злоба затаились в груди, жгучая ревность застилала глаза, и она сжимала кулаки до боли. Его голос раздался позади, уже на улице: — Стой!  Катя отрицательно махнула головой, чуть замедлилась, но всё же продолжила идти. — Сейчас комендантский час, остановись! Она быстро шмыгнула за угол дома и, пробираясь сквозь мокрую траву вглубь к деревьям, почувствовала, что Генри всё ещё идёт за ней. Обернувшись, она сделала испуганный вид, словно стараясь скрыть своё недовольство под маской наивности. — Ой, я не видела тебя, — произнесла она с лёгкой улыбкой, но в её голосе звучала нотка иронии. — О чём вы говорили? Почему ты ушла? — на его лице читалось искреннее беспокойство, но это никак не отменяло её бушевавшие чувства. — Просто спросил, не хочу ли я станцевать. Всё в порядке, милый, развлекайся, — вновь улыбнулась она, надеясь, что это заставит его оставить её в покое. Генри прикрыл глаза, одна его рука тут же легла на её затылок, прижимая к своей груди, а вторая легонько прикоснулась к спине. От его прикосновений Кате стало гадко, и, не выдержав, она с бешенством оттолкнула его в грудь. Эмоции переполняли, и их было слишком много, чтобы спокойно стерпеть его объятья. — Тебе есть кого обнимать! Как повезло, что она немка. Одна готовит, другая лечит. Как удобно ты, сука, устроился, — она толкнула в его грудь. — Ненавижу! Тебя и твою форму. Катя презрительно глянула на Генри и тут же развернулась, быстро скрываясь за огородами. Он грузно выдохнул, оставаясь на месте, и наблюдал, как её фигура скрывается в ночи. Как она могла ревновать из-за такой мелочи? Глупость. Он достал сигарету. Жгучая неприязнь разразила его мысли: Катя сама перешёптывалась с Адамом и обвиняет его. Он развернулся с зажжённой сигаретой в зубах, вспоминая каждый взгляд солдат в её сторону, и с силой пнул деревянный колышек забора. Генри уже не стал возвращаться на праздник, только зашел, чтобы прихватить с собой бутылку и кое-как перекусить. Дома она так и не показалась. Он прекрасно знал, где она. У Кати есть только одно место, где она могла остановиться, и это вовсе не вызывало в нём беспокойства. Генри пытался поймать сон, периодически допивая остатки алкоголя. Когда бутылка была уже пуста, все его мысли крутились в одном русле. Провалявшись в кровати до четырех утра, он не вытерпел и вышел на улицу. Карл и Йенс уже давно вернулись, и тут его охватила старая идея: а может, она врала ему всё это время? Что, если она строит из себя оскорбленную девку, а на деле спала и с Гельмутом, и с Карлом, может, и с Адамом? Не разбирая пьяный бред от здравых размышлений, не обращая внимания на время, он решил задать вопрос напрямую Карлу. Он уже не помнил, что Карл говорил об этом. Генрих пытался вспомнить формулировку его слов, каждое выражение на его лице, пытаясь выжать правду, но раз за разом воображал сам себе фразы всё хуже и хуже. Он пару раз постучал в комнату и открыл дверь. Карл мирно спал под теплым одеялом. — Карл, проснись, — утвердительно, приказным тоном сказал мужчина и, не получив ответа, начал с брезгливостью пихать его в плечо. Лежал он странно, будто скрючившись, поджимая ноги. Генри повторил, уже громче, и стал лишь сильнее пихать солдата. Карл никак не реагировал, и прежнее напряжение Риделя спало. Лицо расслабилось, а рот чуть приоткрылся. Он поставил одно колено на кровать и начал бить Карла по щекам. В конце концов он прильнул ухом к его рту. Никакого звука, лишь запах алкоголя наполнил легкие. По спине прошёлся холод, и волосы на руках встали дыбом. Генри медленно поднялся и зашёл в комнату Йенса, отчего тот сразу проснулся и с раздражением прошипел: — Дерьмо! Что тебе нужно? Давай завтра... Генри сел на край его кровати, держась за металлическое изголовье. — Карл мёртв.