L

С каждым днём, что Катя провела в доме подруги, Дима всё больше распылял в ней неприязнь. Их диалоги состояли лишь из брюзгливости, его замечаний и колких шуток. На утро после фашистского торжества он, вернувшись от немцев, рассказал, как его заставили копать могилу для «очкастого, что жил с Катей». В ту же секунду после его слов девушку помутило. Даша, заметив это, отвела её к кровати. — Солнце, — Даша поправила Кате волосы, пока она то и дело кашляла от прилива тошноты, всё ожидая, пока её вырвет. — Ты сделала всё правильно. От пустых утешений лучше не становилось. Даша всё без умолку твердила ей оправдания, но с каждым мгновеньем в голове проносились картины плачущих родных Карла, скорбящих о нём друзей, Генриха. Даже от короткого взгляда на свои трясущиеся руки её тянуло блевать ещё больше. Тошнота подкатывала от самой себя, и никуда было не деться, словно пока душа не покинет тело, это гнилое состояние будет преследовать её. Она вовсе не думала, что её заденет смерть этого человека. Считала себя крепкой, словно сталь, и вовсе безэмоциональной, и было стыдно не только за то, что она натворила, но и за свою собственную слабость. Даша всеми силами поддерживала её, говоря то одни слова, то другие, но ничего не могло утешить. Горечь от осознания совершенного злодеяния залезла так глубоко, что грызла и царапалась внутри. — Пошли. Вставай, хватит хныкать. Даша практически силой заставила безвольную Катю выйти на улицу. Леденяще холодный ветер сдул платок с её волос, и Даша тут же поймала его, отдавая подруге. Они тихонько дошагали до конца деревни, проходя сквозь покрытую росой траву. Весь подол юбки из бледно-бежевого превратился в грязно-коричневый, намокший, собравший сотни мелких травинок по пути. — Куда? — тихо спросила Катя. Ответа не последовало. Только ближе к назначенному Дашей месту, Катя поняла, чего хотела подруга. Чёрт, они действительно идут к кладбищу. Подходя всё ближе и ближе, Катю начинало чуть потрясывать от трепета и напряжения. Она с широко раскрытыми глазами всё искала нужную могилу, вовсе забыв о Карле. Подруга сама привела её к нужному месту. — Я пойду проведаю матушку, а ты, — Даша взяла Катю за плечо и указала пальцем на крест. — Спроси пока у папы, правильно ли ты поступила. Она ничего не ответила и дождалась, когда Даша покинет её, оставив наедине с покойной тишиной. Морозный ветер пронизывал каждый сантиметр тела, покрытого мурашками. Содрогание, которое она испытывала тут, было сравни какому-нибудь шаманскому сеансу, введению в транс.  Катя подошла ближе. Переживания о немце ушли на задний план, когда девушка представила, что в этой могиле лежит такой же мертвец. Ничем не лучше Карла или других немецких солдат. И ничем не хуже. Его особенность лишь в том, что она любила его. Чувство полного опустошения накрыло с головой. Она лишилась родного человека, но и у Карла была дочь. Она вырастет и будет ощущать то же самое. Катя пережила за последние дни столько эмоций, что, казалось, больше не способна их из себя выдавить. Оглянулась, убеждаясь, что Даша достаточно далеко, чтобы не слышать её. — Ну здравствуй, прости что была у тебя всего один раз. В горле встал ком, и она более не могла ничего сказать. Словно рыба, раскрывала рот в немом монологе, но слова держались внутри. Наконец успокоившись, она сглотнула и произнесла, стирая с горячих щёк следы слёз: — Я невероятно тебя люблю... Безумно скучаю, — Катя с натянутой улыбкой разглядывала резной крест с высеченным именем, — Не знаю, с кем я разговариваю, наверное, это для себя, но как бы я хотела услышать твой голос. Знаешь, я часто задаю вопросы, посвящённые тебе, но ответа так и нет. И я додумываю их себе, как бы сказал ты, но твой ответ всегда звучал бы по-другому, — она поджала губы и помотала головой, взявшись за хрупкое ограждение, покрытое грязью, размокшее и потемневшее от влажности, — Ты погиб, и прошло каких-то два года, но посмотри, во что я превратилась. Что сделалось со мной? Посмотри, папа... Ты бы не хотел видеть меня такой, — девушка глубоко вздохнула, холодный воздух заполнил легкие, в уголках глаз начали собираться щиплющие слезы, — Посмотри, чем стала твоя дочь! Только ты бы мог сказать, правильно ли я поступаю. И только к твоим словам я бы прислушалась. Но как мне понять сейчас? Ты так и не побываешь на свадьбе своей младшей дочки. Ты не видел меня в белом платье и не поведешь меня к алтарю. Знаешь, эта мысль о тебе вызывает у меня самую большую печаль. Иногда я думаю, кто сделает это за тебя? И никого бы я не хотела видеть на этом месте. До сих пор вижу сны, что я встречаю тебя где-то. Случайные встречи. Фантазирую, как я одна буду шагать к алтарю, и тут откроется дверь и зайдешь ты. Невероятно глупо, да? Но я так мечтаю об этом. И плевать на макияж, и плевать на мое шикарное белое платье. Я упаду к твоим ногам и разрыдаюсь, словно маленькая девочка. Всё, что Катя говорила, было правдой, и от этого говорить это вслух становилось сложнее. Она уверенно смахнула слезы и подошла ближе, выдыхая теплый пар, вся могила покрывалась кучками всех цветов травы, от желтой до черной. Она представляла, что же там внутри, что осталось от близкого ей человека? Катя склонилась к земле, сгибая колени. — Я так скучаю, пап. Но... Знай, я — твое продолжение, и клянусь тебе, я рожу детишек, у меня будут внуки, и они все будут помнить тебя. Знать, кем ты был. Я буду воспитывать их, приводя тебя в пример. Пока я жива, память о тебе не умрет. Пусть у них будет не твоя фамилия, но это будет твоя кровь, она продолжит течь в жилах моих детей. Я рожу их от достойного человека. Жаль, что ты не посоветуешь мне, как выбрать такого. Но я часто думала про Генриха. Что ты бы сказал мне о нём? Разрешил бы выйти за него? Посчитал бы достойным? Я никогда не угадаю, что бы ты сказал. Поэтому вся ответственность за мой выбор ляжет только на меня... Да и нет тут никакого выбора. Всё невозможно. Но у меня будет самое красивое белое платье, самый лучший жених, умные дети и ухоженный домик. Я буду счастлива ради тебя, обещаю, — она поднялась и кинула с улыбкой последние слова вслед, отворачиваясь от могилы. — Если, конечно, буду жива. В следующий вечер Катя тоже не вернулась домой.  Часы показывали семь, а Йенс уже зажег лампы. Генри пугался, как быстро и незаметно закончилось лето, и все тёплые прелестные вечера уже не будут так ярки в его памяти, всё это будто было так давно. Он сидел за столом и пересчитывал деньги, что остались с последнего расчета. Двадцать марок... Он сунул деньги в карман и скрестил руки в замок, уходя в размышления. Катя спокойно сидела за столом с Дашей, укрываясь теплым одеялом, пока Дима растапливал печь. — Я говорил, что вечером холодно. А у вас всё бабье лето на уме, — причитал он. — Да, да, — только и отвечала ему Даша. Резкий стук в окно напугал сразу всех. Даша охнула, Дима застыл с поленом в руках. Подруга кинулась к окну и в немом удивлении повернулась к Кате. — Это немец. Кате не требовалось иных уточнений. Не требовалось имени или звания. Она знала, что рано или поздно, он придёт. С накинутым на плечи одеялом девушка вышла во двор, плотно закрывая скрипучую дверь. Зайдя за угол, она едва подняла глаза, как тут застыла. Генрих был одет в тёмную вязаную кофту с высоким широким горлом, рукава закатаны до локтей. На ногах серые широкие брюки из плотного материала — такие носили многие советские мужчины. Они были идеально выглажены и аккуратно заправлены в высокие ботинки на шнуровке. Но больше всего внимания привлёк головной убор — серый берет, небрежно сдвинутый набок, открывающий взгляду едва торчащие русые волосы. Катя вскинула бровь, осматривая его с ног до головы. — Это тебе, — он протянул ей небольшой букет желтых цветов. Собраны они явно были наспех. Стебельки разных размеров, тут и там цветочки жалобно загибались, намереваясь вовсе опасть. — Я не понимаю... — спросила Катя, показывая на его образ, но не принимая букет. Генри выпрямился и чуть поднял уголок губ в ухмылке. — Помнится, ты говорила, что ненавидишь мою форму. Так вот. Не переживай, я это купил, а не отнял. Ну а это, — он вложил букет в её руку и сам же согнул её пальцы. — Уж извини: осень. — Ты серьезно? — она усмехнулась и сильнее прижала к себе одеяло, держа цветы в охапке, — Купил одежду, чтобы я не видела тебя в форме? — Рядовой советский мужчина, — он выставил ноги поочередно вперед, демонстрируя штаны, а затем чуть поправил берет, — Ладно, если такое тебе не по душе, я завтра это отдам кому-нибудь. Её простым планом оставалось злобное молчание. Катя вовсе не собиралась говорить с ним, но её удивление затмило все иные мысли.  — Нет, мне нравится. Генри снова доказал, что способен мгновенно развеять её обиду, и раз за разом это всё больше пугало. — Хорошо, — он кивнул и улыбнулся. — Давай дойдем до дома, возьмём тебе тёплые вещи и выйдем прогуляться. У меня есть кое-что для тебя. Катя наспех попрощалась с друзьями. В доме Генри попросил её одеться как можно теплее. Они вышли за двор и быстро дошли до реки. На фоне всего случившегося её беспечная обида на него казалась столь несущественной, что давно забылась. Катя распахнула глаза от удивления, когда за высоким берегом её глазу открылась небольшая лодка. В ней уже лежало старое одеяло, которое он разыскал в шкафу. — Заходи, чего ждешь, — он залез в ледяную воду по колени и притянул лодку к берегу. Катя улыбнулась и неумело ступила. Правая нога тут же зашаталась, отчего она расставила руки в стороны, пытаясь держать равновесие. Генри крепко ухватил её за руку и девушка тут же вцепилась в него. Деревянное окрашенное судно не внушало доверия. Поперечные сиденья в шлюпке чуть провисли, на дне немного собралась вода. Генри оттолкнулся от берега и двинул лодку по воде, запрыгивая внутрь, отчего та немного потряслась, и Катя глухо вскрикнула. — Садись, чего ты боишься, ты же умеешь плавать. — Я никогда не была в лодке! Генрих начал грести вёслами от берега, направляя шлюпку дальше от деревни, и, как только та поплыла вперед, оставил весла, кинул одеяло на дно лодки и беспечно лег. Сиденья наверняка мешали ему, но он этого не показывал. Катя сидела на другом конце и ошарашенно наблюдала за всем, что он делает, словно ребенок. Внутри все сжималось каждый раз, когда маленькое судно чуть клонилось в сторону. До побеления в костяшках она сжимала дощатое сиденье. — Давай, — он протянул ей руку. Катя неуверенно поднялась, лодка снова раскачалась. Она пыталась встать ровно, но от её попыток под ногами снова всё кренилось, отчего волнение ежесекундно возрастало. Генри приподнялся и сильно сжал её лодыжки. Лодка тут же выровнялась. Катя осторожно и неловко легла рядом, и его беспечность начинала потихоньку заглушать её испуг. — Генри, а патрули? Нельзя отходить от деревни. — Не волнуйся об этом, — коротко ответил он, и Катя с усилием заставила себя не думать о правилах жизни в оккупации, осторожно откинулась назад, на теплое одеяло, чувствуя рядом его тёплое плечо. — Меня всегда удивляли ваши звёзды. Такие яркие. В Германии они еле заметны, как будто находятся слишком высоко. Катя разглядывала небо, усыпанное ясным скоплением звёзд, чувство тревоги ещё не покинуло. Взгляд упал на деревья с крутых берегов. Тут и там, покрытые тьмой, возвышались кроны, зрение не позволяло разглядеть высокую траву, но ей было достаточно наблюдать ровные, отсвечивающие лунный свет стволы берёзок, возвышающиеся к звёздам. Они медленно двигались, давая одним заменить другие, открывая ей полный вид на всю красоту их природы. В тишине можно услышать плеск воды и редкие звуки насекомых. Они едва различимы. Плывущие перед глазами деревья, сменяемые друг другом, создавали ощущение бесконечности. Лодка медленно скользит по водной глади, и кажется, будто она плывёт сквозь время и пространство, изредка чувствовалось, как дно цепляется за плотную осоку. — Что у тебя с ней? — на одном выдохе произнесла она всё еще тревожащий вопрос. Она слишком часто видела их вдвоём, чтобы утаить этот разговор. Генри чуть опустился и поцеловал Катю в висок, ощущая родной запах её волос. — Ничего. — Уверен? — Уверен, — Генри улыбнулся и закатил глаза. — Возвращайся домой, я не могу без тебя заснуть. Катя повернулась и слабо сжала руку на его груди, боясь надавить на ранения. Он взял её холодную ладонь в свою и ещё чуть опустился, касаясь уголка её губ. Уже в следующую секунду он почувствовал её губы, теплые, нежные, на шее, на подбородке, на щетинистой коже. Ничего больше не существует, только они и эта ледяная вода вокруг. Только тепло её тела. По прошествии юношества он начал ценить чувство влюбленности как ничто другое. Спокойная и размеренная жизнь всегда наполнена красками, но когда появляется этот нежный трепет, то всё кардинально меняется: эмоции, чувства, страсть — всё накалено до предела. Это ли не истинная жизнь? Катя вызывала в нём не просто эмоции, это была буря, он то ненавидел её образ, то хватался за него что есть сил. Гнался, цеплялся, но не отпускал. Она была единственной, кого он так и не мог понять. Она правда ревнует? Правда любит? Генри приподнялся на локте и посмотрел в её глаза, отражающие лунный свет. Катя была прекрасна. Растрёпанные волосы, разметавшиеся по одеялу, зацелованные губы в хитрой улыбке, сияющие глаза. Он соскучился, искренне соскучился. — Родная моя, — он убрал прядь её волос за ухо. Одновременные позывы к заботе о ней, к нежности ко всему её существу смешивали в себе желание навсегда покинуть её, избавиться, забыть. Слишком сильную опасность от беспомощной девушки он ощущал. Казалось, она могла сделать что угодно в любую секунду. Что она ответит? Или промолчит? Это было необъяснимо, и этот парадокс его восхищал. С первых слов, сказанных ему, она будила в нём эту интригу. Но тут, глядя на неё, он чувствовал самую настоящую жажду. Дикую. Безумную. Иссушающую. Свойственную самой настоящей, доподлинной влюблённости. Хотелось сопротивляться этому, бороться с самим собой и хотя бы действиями держать оборону. И как бы счастлив он оставался, если бы по-прежнему интересовался лишь её телом. — Ты закрыл мне звезды, — он ухмыльнулся её словам. Катя пристально смотрела на Генри, наслаждаясь его видом: никакой формы, он действительно выглядел, словно обычный человек. — Ну вот, мы уже достаточно далеко от дома, — он снова поправил её волосы и приподнялся, хватаясь за весла. Генри глубоко вдохнул, остановил шлюпку, и Катя приподнялась, раскинув ладони на дощечке. Улыбка от нахождения в столь красивом месте не спадала ни на миг. Они были в самом центре устья, со всех сторон до берегов было около пятнадцати метров. Он отчаянно терзался сомнениями, стоило ли портить такой момент, но цель этого вечера так и осталась неисполнена. Пора. Мужчина резко расставил руки в стороны и бросил весла в воду. — Ты чего? — вскрикнула девушка. — Ты знаешь про Карла? — тихим ровным тоном произнёс он. — Что ты делаешь? — её голос едва ли не переходил на крик, когда она пыталась сохранить равновесие. От резкой перемены его настроения внутри до органов всё сжалось, она пристально глядела ему в глаза, держась за бортики. — Я не хочу тебя пугать и... Я ничего не утверждаю и не обвиняю, ясно? Но скажи мне, это сделала ты? — Что сделала? — не придумав ответа, спросила Катя. — Ты отравила его в столовой? Катя лишь на секунду замолчала, но это громкое молчание рассказало Генриху обо всем, он пару раз кивнул. Их взгляды друг на друга не разрывались. — Нет! Нет, Генри, о чем ты? Думаешь, я способна кого-то убить? Генрих снова покивал и поднял уголочки губ, переводя взгляд в сторону. — Думаю, способна, — он ещё чуть пронзительно поглядел на девушку и цокнул. — Ладно... Мне нужно будет доложить об этом. Нам нужно возвращаться. Генрих вздохнул и скрестил руки.  Зачем он вообще выкинул чертовы весла? Она бы и так не сбежала. Он всё ждал и ждал. Ждал, что она скажет и как поступит, но Катя лишь в молчаливом недоумении сидела перед ним, почти не моргая. Внутри же бушевало пламя. И как она могла подумать, что сможет всё провернуть, оставшись незамеченной? Это опять её максимализм? Он, разве, ещё существует? Она винила себя и отчаянно искала решение. Может, утопить его тут? Конечно, нет. Её сил на это точно не хватит. Застрелить? А был ли у него с собой пистолет? Нет.  Она лишь сидела и ждала своей участи. Казалось, прошло кучу времени, прежде чем Генри вновь заговорил: — Прости меня, маленькая моя. Я не мог выкинуть мысль, что это ты. Прости, — он поднял голову к небу, потирая лицо ладонями. — Думал, ты попытаешься скинуть меня или убежать, сделаешь хоть что-нибудь. Но, видимо, я ошибся. Но должен был убедиться. Катя тихо нервно посмеялась. Он сделал это снова. В какой раз? — Так, это всё, — она раскинула руки в стороны. — Только ради этого? Это, блять, ради этого! — Карл умер от инфаркта, но я сомневался. Это было глупо, — он помотал головой и закрыл глаза. — Это я. Я его убила, — полная уверенности произнесла Катя. Все её чувства до боли обострились, ярость так и требовала выйти наружу, и всё, что она могла — провоцировать. Генри посмеялся и глянул в её горящие глаза, а затем поднял свой берет и опустил его на воду, загребая им воду, пытался хоть как-то заставить лодку двигаться. — Хватит, я уже извинился. — Это я, Генри! — Не шути об этом, — твердо сказал он. — А ты всегда хочешь быть правым? До последнего терпел, чтобы увериться в своих домыслах, да? Чтобы всё было по-твоему. Что ж, хорошо, будь по-твоему. Катя взяла в охапку одеяло, кинула на Генриха злобную улыбку и посмотрела на дно лодки. — Нет, — он отрицательно кивнул, понимая, что она задумала. Катя схватилась за бортик и всем весом прильнула к нему. Удивительно, как легко судно перевернулось. Генри, приготовившись, глухо упал в воду. Она чувствовала, как сводит ноги, отчаянно гребла руками леденящую толщу воды, но поняла, что окончательно потерялась в пространстве.