LI

— Г... — Катя начала панически захлебываться, пытаясь произнести его имя. Сумела глотнуть воздух, но резкий кашель тут же вышиб его из горящих лёгких. Она запутывалась в леденящей толще, что измораживала каждый сантиметр тела, не позволяя ясно мыслить. Отчётливо чувствовались чужие касания, лёгкие, будто случайные. Катя пыталась схватиться за иллюзию этого образа, когда Генри уже был у нее за спиной. Он резко схватился за её одежду и потянул вверх. Первые глотки воздуха, кричащие немецкие ругательства и постепенно исчезающая тревога. Генрих с легкостью подхватил её, и так же просто они добрались до берега. Казалось, она только моргнула, и вот под её ногами уже была почва. Лёгкие перестали жечь, а тело, словно обманывая, стало невыносимо горячим. Генрих пытался восстановить дыхание. Расставив руки по бокам, поглядывал на неё снизу вверх, словно выискивая повод для конфликта, следил за каждым движением из-под насупленных бровей. Когда холодный ветер коснулся их тел, мнимое тепло вмиг исчезло. Катя подняла глаза, пытаясь вновь не задохнуться от резкого потока ветра. Генри чуть отвернулся, прижал ладони к волосам и провёл от лба к затылку, выжимая их, словно тряпку. После долгих переглядок он всё же заговорил первым: — Мы пойдем домой и больше никогда не заговорим об этом. Они добрались до деревни в полной тишине, промёрзнув насквозь. Там, по наставлению Генриха, никто не упоминал, что случилось. Каждый думал об этом, но проговаривать вслух себе запретил.  Катя продрогшим телом прижалась к нему, медленно, по чуть-чуть, с опаской, всё ещё тая в себе сотни чувств: от смятения до ужаса, от любви до испепеляющей ненависти. Оба пытались предаться сну, но сменяющие друг друга мысли не позволяли забыться.  Генри резко раскрыл глаза, наблюдая, как уличная темнота сменяется утренним светом, пронзающим туман мягкими лучами. Ночь словно сбежала, вновь оставив его один на один с новым днём. Тревожные мысли так и не отдались на растерзание времени.  Рядом с Генри Катя ощущала неоспоримую опасность, словно бы в любой момент его настроение переменит ту снисходительность, и его показная мнимая доверчивость уничтожит её. Точно ли он всё знает? Её инстинкты были на взводе, рука осторожно обвивала его горячую спину, словно бы добавляя себе частичку контроля.  Она почувствует, если он пошевелится.  За всю ушедшую ночь он не сменил позы, лишь тихое дыхание раскрывало в нём жизнь. Его близость оказалась сравни смертельной угрозе. Ты видишь ружьё, слышишь дыхание того, кто держит его, но не знаешь, когда наступит конец. Выстрел может прозвучать в любой момент. Одна дурная мысль, возникшая в его голове, может погубить, но даже с рассветом этого так и не произошло. Генри ощущал то же самое. Чувствовал чужой взгляд за спиной. Катя чуть придвинулась, нависая над ним, словно призывая обернуться. Генри поднял взгляд, тут же медленно зарываясь пальцами в её мягкие волосы. Она поцеловала его в плечо и осторожно подняла глаза. Разве это взгляд убийцы? Генрих помнил взгляды солдат после содеянного, и это был не он. До полудня они не позволяли ни одной частичке тела отпустить друг друга. После этой ночи ни Йенс, ни Генрих больше не давали ей никаких указаний. Утром Генри в попытке согреться разжег печь, Катя приготовила завтрак, а вечером Йенс затопил баню. И дни сменялись днями, быт превратился в рутину, Катя согревала его холодные ночи, а погода всё портилась. Его указания осталось в силе — никто не упоминал случившееся с Карлом. Гневливые чувства со временем растеряли былой пыл, они рассеялись среди сотни неважных дел, коротких взглядов и отстранённых разговоров. Герта сторонилась его, Адам фон Вицланд, напротив, стал Генриху почти другом. Без долгих рассказов и пустой болтовни они смогли рассмотреть друг в друге нечто схожее, отчего Генри стал много времени проводить в кабинете лейтенанта. Даша и Дима часто ругались, и однажды Генри даже позволил подруге переночевать в их доме.  Катя всё больше привыкала засыпать с ним в одной постели. Она удивлялась, что Генрих никогда не позволял себе уснуть, не произнеся тёплых слов — всегда разных, но до боли искренних. Казалось, он не верил, что завтра сможет сказать их снова. Она перестала сомневаться — в его взгляде, в его голосе не осталось места для лжи. И улыбка на её губах перед сном стала не случайностью, а обыкновением. В начале октября Генрих объявил, что уедет домой. Многие солдаты хранили возможность уехать в отпуск к Рождеству, но он терзался мыслью отпраздновать его здесь, поэтому твердо решил растратить короткие дни свободы уже сейчас. Йенс перестал раздражаться их отношениям. Пару недель после смерти Карла он был недоволен тем, что Генри так и продолжал спать в одной комнате с русской, но после смирился. Раздражался он и лекциям Ганса о расовой чистоте и омерзительном поведении Риделя, потому что сам возвращался к своим воспоминаниям о возлюбленной польке. Согласно их идеологии, любить и желать ту женщину, не предпринимая никаких действий, не было наказуемо, но сами его помыслы были преступны. С каждым высказыванием Ганса и противоречащими ему словами Вильгельма, Йенс всё больше искал причину своей двойственности: ему были неприятны слова Ганса, но и мелькающие прикосновения его "соседей" не вызывали приятных чувств. Однажды вечером, за ужином, он увидел, как Катя одевается, чтобы выйти на улицу. Генри тут же спросил, куда она собралась. Девушка намеревалась затопить баню, и Йенс удивился, с какой решимостью Ридель поднялся, оставил ужин и сказал: «Я сам, mein liebling». Затем он поцеловал её в щёку, и Катя, улыбаясь, ушла к себе. Это напомнило ему обычные будни: их забота друг о друге была столь простой и семейной, что Йенс осознал своё желание иметь то же самое с той женщиной — заботиться, любить, быть рядом. Простые вещи, но его их лишили, и эти низменные негативные чувства были вызваны лишь его собственной завистью. Частые размышления об этом заставили его перестать перекладывать на друга свои несбывшиеся надежды. Со временем ему это удалось. К середине октября, когда в деревне уже стабильно стоял мороз, когда в доме зажигали свечи уже в семь вечера, а вокруг стоял запах дыма и древесины из печи, сменяемый ароматами готовящейся на ней еды, когда деревья за окном изрядно пожелтели и всё намеревались избавиться от листвы, Йенс ощутил в доме себя совершенно по-другому. Стало уютно. Привычно, и даже приятно. А когда он наблюдал, как эти двое пекутся друг о друге, ему и вовсе становилось тепло на душе. Неприязнь всего положения сменилась наконец лёгкой улыбчивой радостью за товарища. Но лишь Катя и Йенс обрели в доме покой. Чем больше Генри привязывался к ней, тем более размышлял о будущем. Не в силах совладать с собственными эмоциями, однажды, он даже попросил Адама сообщить ему заранее, когда тот получит приказ об уничтожении деревни. Фон Вицланд тут же возразил: «Разве, не подразделения СС занимаются подобным?». На это Генрих спокойно глянул на лейтенанта и отвел взгляд. За это время их понимание друг друга зашло столь далеко, что Адам тут же принял его слова и пообещал исполнить странную просьбу. Ежедневно и ежечасно Ридель размышлял о том, что же будет дальше. Он плохо спал и всё время твердил Кате вырывающиеся нежные слова, считая, что они могут стать последними. Пожертвовать чувствами и убить её или бросить всё, но спасти? Он сам не понимал, как стоит поступить. Изо дня в день он только и делал, что измышлял ночами, как бы оставить себе и то, и другое. Сохранить и честь, и любовь.