LII

Выйдя из плотно набитого военными вагона на станции Берлинского зоологического сада, Генри там же пересел на трамвай.  В тридцать девятом все удивлялись, видя военных. Носить форму было почетно и уважаемо. Сейчас же, смотря в окно, Генри видел сотни парней и чуть ли не стариков, разодетых в форму. И всё же, Берлин в эту пору жил совсем не военной, полной лишений и аскетизма, жизнью. Наоборот, жизнь в Берлине сейчас била ключом — не жизнь, если точнее, а эйфория от казавшихся необратимыми фронтовых побед: войска вермахта дошли до Волги, вот-вот возьмут Сталинград. Центральные улицы полны людей, нарядов, детских колясок и породистых собак. Поезда «подземки» с грохотом проносились над головами прохожих, а битком набитый трамвай скрежетал колёсами. Двухэтажные автобусы плавно скользили по мостовой. Сквозь стёкла витрин он мельком поглдывал на уютные маленькие «вайнштубе», где кокетливые кельнерши разносили бренди и женевер, пирожные и кофе со сливками. Ридель забежал в одно из зданий, чтобы получить месячный расчёт. А после, из любопытства, зашёл в роскошный продуктовый магазин на Вильгельмштрассе, где не требовались карточки для покупок. От вида прилавков Генрих улыбнулся: продавалась русская икра, «Ежедневная пища большевиков», как гласила реклама. Кроме того, там были шведская водка, датское сливочное масло, карпатские и балканские копчености, голландские консервы, норвежские шпроты, французская ветчина и гусиная печёнка из Перигора. Глаза разбегались, а сердце заколотилось от изобилия. Генри разглядывал счастливых военных снаружи: в окнах баров, шагающих по улице с милыми фройляйн, весело болтающих меж собой. И только немногие из них наслаждались родным городом по-своему, одиноко расположившись на лавках или на остановках. Только в некоторых лицах можно было разглядеть реальность. В Берлине для этих людей само время казалось мучительным и пагубным. И только их глаза не отражали мирную жизнь, но видели постепенный упадок города, претендовавшего на то, чтобы быть столицей «тысячелетней империи». Мужчины и юноши, уходившие на войну, не возвращались с неё, и о них быстро забывали. Сама память стала чем-то невозможным. Однако, невзирая даже на все меры предосторожности, предпринятые для маскировки и затруднения обнаружения с воздуха, такие как маскировочные сети над головой, а также странные товары, привезённые из покорённых стран, пророчащие изобилие на покоренных территориях, и мрачные лица отдельных военных, ничто не могло омрачить настроения Генри. Улыбаясь, он закурил, наслаждаясь знакомыми улицами. Он был дома. И чувствовал себя как дома. С большим трудом добравшись до родного семейного гнездышка на Вердолер Вег, он сначала колебался, стоит ли стучать, но в конце концов просто дёрнул изогнутую дверную ручку. Закрыто. Внутри тут же послышался топот, и Генри узнал его: кто-то спускался по лестнице. Чтобы не напугать новую хозяйку — жену брата, — он мельком взглянул в окно и слегка приподнял ладонь в знак приветствия. Запах свежескошенной травы и лай их собаки снова наполнили его сладостным чувством возвращения домой. Дверь быстро распахнулась, и на пороге появилась улыбающаяся Ильза. — Почему ты не предупредил? — она бросилась обнимать его и резво поцеловала в обе щеки, приглашая внутрь. — В следующий раз пошлю голубя. Долетит быстрее моих писем, — ответил Генри, бросив сумку на маленький диван, протянул Ильзе букет из белых пушистых хризантем и прошел на кухню. — А где Томас? — Спасибо, — она лучезарно кивнула ему. — Он берет вторую смену последнее время, вернётся около восьми. Поздоровайся с племянником! Генри улыбнулся, подошёл к раковине и тщательно вымыл руки с мылом. Запах у него был премерзким. Даже Катино банное мыло пахло чем-то цветочным, хоть и выглядело, словно глиняный кирпич — огромный кусок с логотипом Новогрудского завода, но и тот пах слаще. Он быстро скинул верхнюю одежду и поднялся с Ильзой на второй этаж. Легкая тюль развивалась от свежего ветерка из раскрытого окна. — Георг Ридель, — Генри аккуратно поднял хнычущего младенца на руки и оглядел его, затем поцеловал в почти лысую светлую макушку. — Это я планировал назвать сына в честь отца, — он переглянулся с ухмыльнувшейся Ильзой, скрестившей руки у детской кроватки. — Не хочешь поужинать? — она склонила голову набок, и её светлые кудри рассыпались по розовому домашнему платью. Маленький кулачек сжал пуговицу на его кителе. Воспоминания в одно мгновениье, словно картинкой, пронеслись в его сознании. Генри пошатнулся назад и чуть опустил руки, едва не уронив младенца. — Эй! Русская деревня. Детская рука. Малыш захныкал в трясущмхся руках, Ильза кинулась к нему и выхватила ребенка на руки, успокаивая. — Прости, я что-то, — Генри покрутил головой, вытесняя навязчивые мысли. — Устал с дороги. Не буду есть — дождусь Томаса. Дождаться брата стало лишь предлогом, чтобы не браться за еду. Он застал свою комнату уставленной цветами. Видимо, Ильза решила использовать пустующее пространство для хлама, пока он отсутствовал. Любая горизонтальная поверхность, будь то шкаф, тумба или полки были усыпаны всех размеров горшочками, а в промежутках и мелкой хозяйственной дрянью. Вода в ванной едва текла, и позже он узнал, что сейчас во многих домах перебои с водоснабжением.  Переодевшись и встретив, наконец, брата с работы, они уселись за массивный стол из белого дерева. В доме разнесся запах горячей каши и жареной рыбы. Ильза быстро закончила с ужином и поднялась к сыну, оставив братьев наедине. Генрих без энтузиазма ответил Томасу о положении на восточном фронте, но без подробностей — стандартные вопросы из тех, что задавали таким, как он. Сложно было найти общие темы после месяцев молчания. Время. На всё нужно чёртово время, но Генрих каждый раз раздражался этой пустой болтовне. Новостям о его повышении брат удивился много больше, чем численности их потерь. — Там пришло письмо. Сходи к судебному исполнителю со всеми своими документами. — Наследство? — уточнил Генри. — Ага, — Томас доел рыбу и откинулся на стуле, оценивающе глядя на брата. Генри чуть вздохнул в попытке откреститься от всех навязчивых воспоминаний о почившем отце. Ещё в прошлый раз, на похоронах, они с братом затеяли негласное соревнование, кто из них после смерти родителя будет держаться лучше. Выходило из ряда вон плохо, но они были мужчинами. Хоть он скучал по дому, и дышалось ему тут спокойнее, всё же ночью он мысленно вернулся в тот деревенский дом. Пахло тут вовсе иначе. если у каждого жилища имеется свой аромат, то запах родного дома уже казался менее привычным, чем у Кати. Генриха одолевала усталость после долгой дороги, но сон всё не приходил. Он беспокоился о том, всё ли будет в порядке без него. Но Катя будет осторожной... Ридель закрыл окна в комнате и нашел несколько теплых вещей в шкафу, твердо решив забрать их с собой после отпуска.  Хотя днём казалось, что в Берлине всё ещё продолжается лето, комната была совершенно промерзшей. За то время, что они делили постель, Генри успел привыкнуть к тому, что она рядом. Его нахождение вдали сильно нарушало привычный порядок вещей. Катя тоже должна была быть здесь... Светлое мягкое кресло в углу уже не казалось знакомым, как прежде. Генри откинулся на его мягкую спинку и прикрыл глаза. Тут же предался мечтам: вот, сославшись на холод, он зовет Катю к себе в постель, её теплая мягкая кожа согревает его, ночью он медленно просовывает руку под её одежду и гладит горячий живот, потом целует сонные губы, лезет к ней в белье и достает напряженный член.  Конечно, и речи не могло быть о том, чтобы привезти её сюда, даже при Катином желании, но, честно говоря, он уже давно не мог противиться сладостным образам, как впервые покажет ей город, как чудно она будет выглядеть среди немок, как все его знакомые будут завидовать, видя рядом такую фрау. Он сейчас с радостью бы разглядывал её затылок на соседней подушке. С ужасающей отчетливостью Генри раскрыл глаза и вздохнул, осознавая, что от него самого вовсе ничего не зависит, и власти над Катей у него тоже нет. Возможно, она даже использует его ради своей выгоды, а он предаётся сладостным мыслям о их вымышленной жизни. Или, быть может, она для него самого просто игрушка, предназначенная для удовольствия? Удовольствия ненасытного и самодовлеющего, заставляющего верить, что всё это искренняя любовь, а на самом-то деле — удобно развеянное одиночество? Но Генри был готов отдать ей намного больше, чем она была способна ему дать, и всё же, о чём она думает, когда беззащитно смеется, глядя ему в глаза так любовно и снисходительно или, наоборот, с презрением? Над его собственной бесконечной детской беззащитностью перед ней? Над уязвимостью, граничащей с полной потерей самоконтроля, которую заключает мускулистая плоть? Мысли текли плавно: вместо её трогательного обнаженного тела, он видел теперь знакомых или просто когда-то встретившихся женщин, на которых он когда-либо смотрел животным мужским взглядом, и никто не был лучше первого образа. Генрих застелил свою постель всеми найденными одеялами, пледом и простой простыней. Отпил воды из стакана. Потом закрыл дверь, начал мастурбировать и провалился в сон.