LIII

Утро для Генриха началось только в обед. Томас, пользуясь выходным, красил забор за окном.  Чудесным казалось то, как дом, в котором одна жизнь совсем недавно сменила другую, совершенно не изменился. Новая хозяйка перетащила пару вещей с места на место, но, по сути своей, это всё то же родное место. Большие белые окна и легкие тюли, всегда развивающиеся от любого дуновения ветерка. Несоразмерно просторный стол для столь малой семьи и бежевые обои с мелким рисунком, до кухни доносились звуки пения птиц и радио, которое Томас вынес из дома, чтобы работа не казалась слишком скучной. — В моей спальне теперь ботанический сад? — Генри с удовольствием поглощал остатки яичницы, когда Ильза тихонько зашла на кухню. Несвойственные ей синяки под глазами и помятый вид явно говорили о том, что забота о маленьком Георге отнимает немало сил. — Если бы я знала, что ты вернёшься, то вернула бы их на место, просто... В открытые настежь входные двери вбежал Томас: — Ты не собираешься мне помочь? Генри отставил тарелку в раковину, закатал тёмно-коричневые рукава старой рубашки и взял в руки кисточку из маленькой баночки с водой. Под звуки патриотических новостей, редко сменяющихся ненавязчивыми мелодиями, они вместе принялись за работу. После вчерашнего Генрих боялся брать на руки малыша, но всё время удивлялся, какое чудо появилось в их семье. Это смутно напомнило ему то, как он ждал появления младшего брата на свет, и как он был счастлив, когда отец впервые разрешил подержать Томаса на руках, хотя бы сидя на кровати. — Может, мы не будем затягивать с наследством и решим всё сами? — Генри посмотрел на брата в надежде, что тот согласится. — И что ты думаешь? — нахмурившись, спросил Томас. — Мне не нужен этот дом, только кое-какая мебель, — брат, улыбаясь, нахмурил брови в глухом удивлении. — Мне нужен дом в Фелефанце. — Ты хочешь жить в этой деревне? Что, устал от бурной жизни?— спросил Томас, но Генри не стал отвечать. — Слушай, ты совсем не напрягаешь нас тут. — Томас, мне нужен тот дом. Это совсем неравноценно, но у тебя жена и сын. Я делаю тебе неплохое одолжение, ты же не дурак, чтобы отказываться. Пока я не передумал. — Нет, но... Хорошо. Тогда после победы заберешь ещё эту развалюху, — Томас показал рукой на припаркованный автомобиль. — Послезавтра решим с бумагами. В радиоприёмнике заиграла музыка, и Генри сразу вспомнил, как Вильгельм и Катя напевали ту же мелодию в машине.  Он невольно усмехнулся и покачал головой, поглядывая на младшего брата: — А знаешь, если бы Ильза коротко подстриглась, я бы путал вас со спины. — Иди на хрен, — Генри коротко усмехнулся. — А что? Оба светленькие, да и ростом ты не вышел. Отец не говорил тебе, что они ждали девчонку? Томас нахмурился и поднял кисть, собираясь плюхнуть в него краской, но брат только посмеялся и отшатнулся, упав задницей на траву. Они снова взялись за дело. Все пальцы Генри уже были умазаны в белой краске. Перед лицом залетала муха. Генрих всё отгонял её, пока та не прилипла к свежей краске крылом. Он выругался и скривил лицо, убирая насекомое с покрашенного дерева. Двор был тих и прекрасен, словно погруженный в безмолвную гармонию. Легкий ветерок шелестел травой, а солнечные лучи октября, пробиваясь сквозь редкие облака, создавали мягкий золотистый свет. В воздухе витал легкий аромат трав. — Не понимаю, как ты вообще своим стручком мог заделать такую прелесть? — не отрываясь от работы, Генри вновь вспомнил племянника. Томас усмехнулся и сложил руки на колени, сидя на корточках. — Зато у меня хотя бы стручок больше твоего, братец, — ухмыльнулся Томас. — Если только в заднице. Прошёл час или два, может быть, три. Генри совсем потерял счёт времени, хотя они и не закончили даже на четверть. Ноги ужасно затекли. Он уже и забыл, как это — проводить целые дни на корточках, закрашивая каждый дюйм. Томас уже не мог сопротивляться усталости и притащил стул. Он красил только верхушки колышек, оставляя трудные нижние части на потом. Глядя на него, Генри был уверен, что брат точно не закончит с этим делом в его отсутствие. — Я в магазин, — сказал он. Генри взял деньги, Ильза попутно всучила ему несколько карточек: одну для хлеба, другую — для сахара. Радостные приветствия соседей убивали в нём всё желание говорить, как только Генри слышал: «Рад тебя видеть! Ну как там на фронте?» Не желая долго болтать, он отвечал, что всё прекрасно, и шёл своей дорогой, удивляясь, как все изменились: старик Отто совсем скрючился и, казалось, побелел, как и его усы; соседская девчушка Марта — ровесница Томаса — повзрослела и стала настоящей немецкой красавицей, а продавщица в их ближайшем магазине с каждым годом толстела всё больше, словно на животе ей каждодневно подкачивали спасательный круг. Ильза закатила глаза, как только Генрих открыл калитку, а Томас, наоборот, встретил его воодушевленной улыбкой. — Ладно. Сегодня можно, — сказала она так, будто хотела дать мнимое разрешение, зная, что от её все равно никто не послушает. Генрих с грохотом поставил стеклянные банки с пивом на стол. Вечером они с братом собрались, усаживаясь в гостиной. Легкая тихая мелодия наполняла комнату. Томас по обыкновению сразу налегал на спиртное, лишь изредка закусывая колбасой. Генри болтал с ним о наследстве, об отце и о работе. Мужчины поздно заметили, что Ильза уже спит, и убавили звук радиоприемника. Теперь мелодия была едва различима. От того, что Генри резко поднялся с места, в сознании его и движениях сразу считалось опьянение, которого он до того не замечал. Томас посмеялся над ним, когда Генри чуть повело в сторону. — Отвык я от вашего пива. Как вода. — Разве? — Томас включил свет, отчего Генрих тут же поморщился и попросил выключить. — От электричества я тоже отвык. Слишком ярко. Томас щёлкнул выключателем, поправил светлые волосы и предложил выпить ещё по одной. Генри согласился, и они подняли стаканы. — За наше здоровье и наше будущее! — сказал Генри. — За нас! — подхватил Томас. — Я думал, ты сегодня рванешь по барам, как в прошлый раз. У тебя ничего не зачесалось? Сколько ты уже баб не видел? Генрих поджал губы и, возможно, даже почувствовал небольшой укор. Раньше они всегда делились друг с другом своими мыслями и изредка даже чувствами, но сейчас Генри не мог произнести ни слова. Он так хотел рассказать брату о Кате, но переживал, как тот отреагирует на эту новость. Желание такой откровенности моментально было списано на нетрезвость. Томаса воспитывал национал-социализм, причём Генри знал, что с каждым годом молодёжь всё больше и больше выступала за чистоту расы. Что тут говорить, когда даже жена его была идеальным воплощением арийки: светлые волосы, голубые глаза, готовит и рожает детей — большего в Рейхе ведь и не желали для женщин. На фоне идеала, который они себе представляли, Катя явно выпадала из общего ряда. Она часто говорила, что хочет приносить пользу и работать, путешествовать по их огромной стране и наслаждаться природой. Генри не понимал, было ли это её достоинством или же недостатком. Её тёмные глаза и рыжие волосы явно не сочетались с представлением о совершенстве в его стране.  Он всё размышлял, стоило ли говорить о ней, но ведь на самом деле, отчего же нельзя? Не было ни малейшей причины, видимой ему, почему Катя была бы проблемой. В ней ведь есть половина от её отца, что уже исключает факт преступления против чистоты крови. Он сделал глоток, допивая стакан, и протянул его Томасу. — Чего молчишь? — брат наполнил его стакан и передал обратно. — Я нашел себе подругу. Томас тихо похихикал, осторожно разливая себе напиток. — Ты здесь первые сутки! Удачно вышел за пивом? — Я серьезно, — коротко и вовсе без улыбки ответил Генри, следя за каждым изменением в лице его брата. — Кто это? Я её знаю? — парень поднял уголок губ, и в глазах заиграл живой интерес. — Нет, она из... Она с восточного фронта, — Томас аккуратно поставил кружку на стол, и улыбка его опустилась. — Красный крест? Или... — Русская, да. Томас вскинул брови и вздохнул, откидываясь на спинку дивана. Он не находил, что ответить, но в голове его тут же закопашились сотни мыслишек. Может, Генри просто пошутил над ним?  Глянув на серьезное лицо брата, Томас покрутил головой и все же признал, что тот его не обманывал: — Мне нечего тебе сказать. — Чёрт, да я и сам не знаю, как так вышло. Всё как-то спонтанно. Сам не заметил, — Генрих медленно взял кружку, отпил, затем достал сигарету. Томас тут же встал с дивана и открыл окно настежь, чтобы дым не поднялся на второй этаж к жене и ребенку. По лицу Генри Томас понял, что расположение духа его явно куда-то исчезло.  Неужели он действительно был готов так по-свински поступить с их семьей? Запачкать их происхождение в связях с какой-то девкой? По радио заиграла легкая, красивая песня. Снова о великой победе. Снова о войне. В опьяненном настроении с губ Генри слетело, будто в ответ мелодии: «Флаги точно будут развеваться, вот только чьи — никто пока не знает». Он раскачивал сигаретой в воздухе, покачиваясь из стороны в сторону. Как только он допел, то остановился и скинул пепел. Томас сел рядом, Генри уловил беспокойство в его светлых глазах. — Брат, что с тобой? — Ничего. Я просто не хочу туда возвращаться, — Генри коротко улыбнулся и поджал губы. — Можешь назвать меня дезертиром, но я не хочу. И если бы не эта девчонка, я бы уже давно скрылся неподалеку в какой-нибудь глуши. Все его мысли, несуразно собранные за все месяцы войны, вдруг вцепились друг в друга, переплетаясь меж собой темным и беспросветным жгутом, давящим на разум. Сообразив из них ясные размышления, Генри глянул на брата, вычисляя, готов ли Томас вообще услышать то, что он мог ему рассказать. Поймет ли он его? Поймет ли хоть кто-то, не бывавший на востоке, не видящий того, что видел он? В силах ли он сам объяснить? Его упадническое настроение Томас заметил ещё когда Генри приезжал в прошлый раз. После Польши он был так же весел и горд за свою страну, за одерживаемые победы, хоть и сам не желал воевать, а сейчас больше напоминал труса или вовсе предателя, крайне драматизирующего над своим военным долгом перед общей целью. — Я устал. Если бы ты только знал, что мы там делаем, — Генри поднял руку перед собой и покрутил, рассматривая. — Я после этого даже не могу взять на руки твоего ребенка. Нам приходится убивать всех, не важен ни возраст, ни пол. Из последнего, например, мне пришлось застрелить старушку. Знаешь, русские старики какие-то более жалостливые на вид, нежели наши. Она помогала бандитам. И каждый раз нас учили: ты — ничто, народ и нация, единство — всё. И раз за разом, поднимая оружие, мне кажется, что его держит не моя рука, и стреляю не я, а весь наш народ. Не я выстрелил той бабке в затылок, а сама Германия. Но со временем я смотрю на эти пальцы и представляю, скольких они убили. Я ведь даже и не знаю... Генри продолжал рассматривать свои руки, затем грузно выдохнул и сделал глоток, а Томас, сцепив руки в замок, сложил локти на колени и внимательно его слушал. В мыслях он критиковал каждое слово Генриха, прекрасно зная ответ на каждый выпад брата. Они лишь обороняют свою расу от чуждых низших созданий. Защищают и расширяют свою территорию. С приходом к власти последнего канцлера в Германии каждая семья стала жить лучше: даже нищие обрели дом и какой-никакой заработок, а всего-то стоило убрать евреев, занимавших их места. Да, меры были жестокими, но без жестокости не строилась ни одна империя. На их глазах строится лучший мир. Лучший не всегда означает, что таковым он станет для всех. Томас намеревался возразить и ответить, как-то оправдать то, о чём говорил Генри, но, наблюдая, с какой тяжестью ему даются слова, не прерывал его речи: — Меня воспитывали вовсе не как тебя. Раньше национал-социалисты считались чем-то радикальным, а ты рос на их сказках с самого детства. Я не осуждаю тебя, правда, Томас. Мы все продукт воспитания, и твои взгляды ты не выбирал, ты не видел того, что видел я, и не делал того, что приходилось мне. Тут все представляют русских необразованными свиньями, некультурными помесями славян и монголов. Но они такие же, как мы. Ходят они на двух ногах, едят, пьют и срут в точности как мы. И нет ничего, кроме языка, разделяющего нас. Они так же молоды, как мы, и я так стыжусь, отбирая у иванов возможность прожить эту молодость... Там, где-нибудь в Сталинграде, сейчас прячется такая же Ильза с маленьким Георгом. Она пытается кормить его грудью, но молоко пропало из-за голода. Ребенок умирает у неё на руках, безостановочно плачет, а она не может ничем ему помочь. Она ждет милого Томаса с фронта. Каждый день молиться о его здоровье, не зная, что такой, как Генрих Ридель, уже застрелил его на подходе к Курску. И Генрих даже не узнал об этом, ведь он просто шмалял во все стороны, да и стрелял не он, а его рука, направляемая великой германской нацией. Ничем они не отличаются. Поставь другие имена, Женя, Саша, Маша... Они просто обороняются, у них нет другого выбора, — он чуть вздохнул и заулыбался. — А сколько чудесных книг я сжег у университета в тридцать седьмом! Достоевский, Лермонтов, научные труды неарийских авторов. Мы уничтожали саму мысль человеческую! А как, оказывается, прекрасны их произведения... И всё это мне показала она, та девушка. Она тоже выучилась на инженера, и когда я слушал её, то понял, что эта деревенская девка знает о строительстве больше, чем я! И многое она почерпнула из зарубежных трудов. Только мы, как затворники, огородились от чужого. Что бы ты мне ни ответил, Томас, — Генри медленно моргал и сам заметил, насколько был пьян. — Они точь-в-точь такие же. И я боюсь их не потому, что не хочу умереть, а потому что понимаю: даже если мы победим, я больше никогда не смогу очиститься от того, что сделал этими руками, сколько молодых жизней я отнял, сколько прекрасного уничтожил. Томас перебил его, боясь, что их разговор может услышать Ильза, и попросил лучше рассказать о девушке, желая хоть как-то успокоить речи брата. Генри сказал, что расскажет, как только вернется, и ушел справить нужду. Томас взглянул в потолок и схватился за голову. Такие слова, произнесенные в этих стенах, могли стать не просто опасными для Генри, но и подписать приговор для всей их семьи. Томас насторожился, думая о том, какие могут быть последствия. Он был вовсе не согласен со словами старшего брата, но осмелиться возразить отчего-то не мог. Генрих, кажется, сбрендил. Он быстро вернулся и снова уселся в мягкое кресло. Их разделял маленький деревянный столик, чей лак давно потрескался. Генри задел его ногой, и кружки с пивом чуть качнулись. — Мне нечего говорить о ней, — он задумался и сцепил руки на затылке, глядя в потолок. — Знаешь, с первого дня нашего знакомства она видела во мне не только форму, смотрела не как на солдата. И всё как-то случилось само собой, а теперь я уже подумываю забрать её с собой после войны, хотя и знаю, что это невозможно. Думаю об этом каждый гребанный день. Не знаю, что эта русская ведьма со мной сделала, но я так привык к ней, что даже в родном доме чувствую себя не на своем месте без неё, — Генри снова достал сигарету. — Отвратительная девка... Но это лучшее воплощение женщины, что я когда-либо встречал, — Генри глянул на брата и ждал его реакции. — Давай! Ты мой брат, и я не обижусь. Я хочу знать, что ты думаешь об этом. — Думаю, лучше бы ты снова ушёл в бар и остался ночевать у какой-нибудь замужней дуры, — возразил он. — Жаль. Мне показалось, ты сможешь порадоваться за меня, — с усмешливой печалью ответил Генри, потирая лоб рукой. Томас закатил глаза и посмотрел в потолок, пытаясь собрать мысли в кучу. — Ты счастлив? — Генри ответил коротким кивком. — Тогда я рад. Но ты должен быть готов, что вскоре ты уедешь, и вы больше никогда не встретитесь. — В этом-то и кроется вся проблема, братец...