LIV

Катя в отсутствие Генри частенько захаживала к Даше, они засиживались вечерами, отчего девушка возвращалась домой только к началу комендантского часа, и Йенс ругал её. Но все слова его были столь по-отечески наставническими, что она лишь отшучивалась и уходила к себе, не обращая внимания. В один из таких дней, когда Катя подкладывала дрова в печь, сидя на маленьком табурете, в дверь резко постучали. Она застыла на пару секунд и тут же оглянулась. Йенс никогда не стучал, а её друзья всегда сразу заходили внутрь, не дожидаясь ответа. Катя замерла. С едва стерпимой настороженностью она поднялась, поправила одежду и, случайно запачкав её пеплом, выругалась. Подошла к двери и осторожно прислушалась: ни звука. Стук повторился, на этот раз более настойчивый и громкий. Девушка открыла дверь. На пороге стоял Вильгельм. Продрогший парнишка растирал локти ладонями. Его лицо показалось ей необычно бледным и смущённым. — Ты должна явиться к лейтенанту. Я тебя провожу, одевайся давай. Быстро-быстро, — сказал он, стараясь говорить на немецком как можно более чётко, чтобы она сразу его поняла. — Хорошо. Заходи в тепло. Катя пропустила немца в дом, и он сразу начал оглядывать горницу. Она накинула пальто, быстро расчесала волосы и на ходу заплела их в длинную косу. В голове копошился ком из мыслей и догадок. На ум из всего приходил только Карл. Бедный Карл. Катя натянула сапоги, и они торопливо вышли. Неестественно ледяной для октября ветер заползал под одежду. Катя почти ощутимо тряслась от холода. Она пыталась обходить лужи, следуя за солдатом, но тот без внимания ступал напрямик. Зачем её могли вызвать? Возможно, это из-за того, что она говорила по-немецки? Сначала Катя не чувствовала сильных волнения или напряжения, но с каждым шагом, который она делала, глядя Вильгельму в затылок, напряжение нарастало. Она ощущала, как её сердце бьётся быстрее, а ладони становятся влажными. Ей казалось, что воздух вокруг становится густым и тяжелым, словно она погружалась в вязкую субстанцию. Вопросы без ответов всё множились, и нервозность нарастала с каждым мгновением. Она понимала, что должна сохранять спокойствие, но это стало чертовски трудно. — Ты знаешь, зачем меня вызывают? — решилась спросить девушка. — Нет. Сказали только привести. Катя, — он криво произнес её имя и повернулся, хватая девушку за плечи. — Ни слова про Генриха! — Про Генриха? — она чуть отшатнулась назад от неожиданности и распахнула глаза. — Поняла. Вильгельм отпустил её, и они ускорили шаг, направляясь к центру деревни. Ледяной ветер развивал её пальто, и Катя задрожала от холода. Мелкие волоски, выбившиеся из неаккуратного хвоста, лезли ей в лицо. Она ненадолго замерла у входа в бывшее здание школы, но Вильгельм жестом указал ей заходить внутрь. Катя смотрела перед собой так, словно понимала, что больше не выйдет оттуда. Солдат подвёл её к двери кабинета и постучал. Раньше здесь сидел директор учебного заведения. Вильгельм открыл дверь, лейтенант поблагодарил его и отпустил. Заходить в кабинет немца, который одним своим словом мог приказать расстрелять ее, — задача не из простых. Особенно когда не знаешь, зачем тебя вызвали, и помнишь все свои проступки. Вот и сейчас девушка с волнением нерешительно переступила порог. В кабинете было тепло и уютно, но для Кати это место ассоциировалось исключительно с предвестниками бед. Хоть Вильгельм и говорил ей про Генри, Катя все равно мысленно возвращалась к Карлу. Когда-то все должны платить по заслугам. В некотором смысле она даже ждала своего разоблачения и положенного наказания. Кабинет, как и прежде, был светлым. На стенах, где раньше висели грамоты и дипломы, свидетельствующие о достижениях учеников, теперь виднелись лишь невыцветшие прямоугольные пятна. Перед столом лейтенанта было обустроено дополнительное пространство — две школьные парты. На одной лежала большая карта, а на другой были раскиданы карандаши и какие-то записи. Заметив, что Катя их увидела, лейтенант поднялся и поспешил собрать всё в кучу, скидывая к себе на стол. Она прошла к одной из парт и остановилась, ожидая, когда он обратит на неё внимание, но тот был будто занят какими-то своими делами и, казалось, совсем не замечал её присутствия. Лейтенант выглядел уже не так собранно и аккуратно, как раньше. Катя заметила, как он сохраняет прежнюю выправку, но сами его движения стали более дёрганными. Наконец, он поднял голову и посмотрел на девушку, словно только что заметил её. В его взгляде она не увидела ни гнева, ни недовольства, но это не успокоило. — Екатерина, правильно? — Катя кивнула, — Присядьте. Лейтенант указал ей на шаткий стул, задвинутый к одной из парт. Сам он быстро спросил: — Вы взяли документы? — Катя с укором для самой себя отрицательно кивнула, её грудь сжалась. Адам подошел к окну, раскрыл его и крикнул, — Йенс! Зайди. Девушка сидела на неустойчивом стуле, крепко сцепив руки в замок. Она то и дело поглядывала на дверь. Её сердце бешено колотилось, а по спине пробегали мурашки. Каждый шорох заставлял её вздрагивать. Казалось, что Адам знает о её волнении и пристально наблюдает за ней. Она чувствовала, как напряжение нарастает с каждой минутой. Наконец, дверь открылась, и в кабинет вошёл Йенс, сильно задрав голову. Катя с какой-то мольбой глянула на него, он же будто и не удивился её нахождению тут. Девушка попыталась взять себя в руки и успокоиться, но волнение было сильнее. — Принеси мне её документы, — приказал лейтенант. Катя сначала не поняла, почему Йенс начал пристально глядеть на неё. Она начала говорить, но её голос дрожал и срывался. Понимала, что должна собраться с мыслями и сказать, что требовалось, но волнение не давало сделать это нормальным тоном: — Они лежат в столе в моей комнате. В ящике стола. Там паспорт и свидетельство о рождении. Йенс тут же исчез, прикрыв за собой дверь. — Герр лейтенант, я прошу прощения, я совсем забыла о них, — выпалила девушка, уже надеясь, что она тут только из-за этого. — Не страшно. Подождем. Он сел в свое кресло и поправил раскиданные по нему бумаги. Катя отвернулась. Адам замолчал, и эта раздражающая тишина била по нервам сильнее, чем напряженный разговор. Казалось, Йенс ходил за документами вечность. Когда в дверь постучали, Катя готова была ликовать. Лейтенант под пристальным взглядом Кати раскрыл её документы и нахмурился. — Позови Герту, — окликнул Адам уходящего Йенса и сразу же посмотрел на скривившую лицо Катю. Девушка вовсе не понимала происходящего. Зачем нужна была эта медсестра, если она и сама говорила по-немецки? И почему именно сейчас, когда Генриха нет рядом? Герта, оторванная от дел, запыхавшись, явилась в кабинет. Она тут же стянула с себя белую шапочку и пара черных локонов рассыпались по её бледному лицу. Увидев Катю, казалось, она удивилась не меньше, чем сама девушка. — Читайте. Начиная с первой страницы, — Адам тут же протянул Герте паспорт с гербом СССР. Поправив белоснежный фартук, девушка грузно выдохнула и развернула документ. Она назвала имя, дату рождения, национальность, социальное положение и даже произнесла номер паспорта. Катя метала взгляд от Герты до Адама и каждый раз пыталась уловить реакцию на любое сведение о ней. Наконец, дойдя до седьмой страницы паспорта, Герта с усилием произнесла последнее место прописки, тогда же лейтенант остановил её, расставил руки на столе в уверенной позе и без каких-либо эмоций глянул на Катю. Она в страхе ожидала его расспросов. — Почему вы прописаны в Могилеве? — Я там училась, герр лейтенант, — твердо отчеканила она. — Тогда что вы делаете здесь? Две пары глаз глядели на неё, и оттого Катя чувствовала себя неуверенно, она ерзала на стуле, и тот хлипко пошатывался. Раскрывала рот в немом ответе, но не знала, какие слова окажутся «правильными». Решив отдать судьбу на волю случая, она не стала выискивать оправданий, решив сказать правду. — Если я не сделала ничего противозаконного и вредительского, вы же меня не расстреляете? — оставив предрассудки, спросила девушка. — Может, поедешь трудиться в Германию, но на расстрел я не рассчитывал. Какую, нахрен, Германию?  Катя медленно вздохнула и набиралась сил, чтобы заговорить: — Я была в Могилеве в начале войны, но, — Катя вспоминала каждое слово Генриха об Адаме, его характер и привычки. Вспоминала, как Генри рассказывал, что они оба на дух не переносят СС. Она пыталась найти хоть одну деталь, способную ей помочь. — Там, как вы знаете, расположены части СС. Они зверствовали, и жизнь была сложной. Поэтому я решила переехать в дом своих родителей, сюда. В начале этого года. Герр лейтенант, я не причастна ни к какой подпольной деятельности или партизанам, я всего лишь хотела выжить и иметь свою землю, чтобы растить урожай. Адам медленно покивал и опустил взгляд, задумавшись. Катя нервно сглотнула. — То есть пропуск или разрешение на перемещение отсутствуют? — Да, — выдохнула Катя. — Отсутствуют. Она уже перестала замечать медсестру, посвятив всё внимание реакциям лейтенанта. Поднесла ладонь к губам и судорожно гладила подбородок, замечая, как дрожат пальцы. — Сколько раз вы вступали в связь с унтер-офицером Генрихом Риделем? — бесстрастно спросил Адам, записывая что-то на листке. Катя выпрямилась, сложила руки на столе и замерла. Она метала взгляд по парте в такт мыслям. По всему телу пробежалась волна, замораживающая и леденящая. Её молчание тут же было расценено как признание, и Адам, не дождавшись ответа, сделал запись. Слёзы не лились ручьём, и плакать вовсе не хотелось, ведь то, что её ждёт такой исход, она часто обдумывала. Представляла себе, как это произойдёт. Будут ли её допрашивать гестапо? Накажут ли Генриха? Её расстреляют? Или допросов не будет и их просто застанут в кровати? Конечно, чего она могла ждать, если Генри в последнее время вовсе не скрывал их отношений.  Она винила и себя, и его, метаясь из крайности в крайность. — Вас принуждали? — внезапно спросил Адам. Катя ошарашенно подняла на него взгляд, отвлекаясь от мыслей, и снова не знала, что ответить. Она посмотрела на Герту, будто пытаясь найти в её виде ответ, но та смотрела на неё с таким презрением, что Кате стало ещё хуже. Стыд, ужас и нервозность смешались с потехой над всем происходящим. Если Генри принудил её к этому, ему ведь ничего не сделают? Выговор? Но если нет, то виновата будет она. Катя сжала свои колени под столом. Адам ударил кулаком по столу и повторил вопрос. Катя почти вскрикнула, но получился лишь резкий выдох. — Нет, он меня не принуждал. Сколько раз она была так близко к смерти? И как не хотелось умирать. Но что оставалось, когда и правда, и ложь уже ничем не помогут? — Сколько раз? — Адам опустил взгляд на листок бумаги. — Я не знаю. — Известно о расовых законах? — уже с яростью в голосе спросил лейтенант. Катя растерялась и вспомнила о единственной детали, которая, возможно, хоть как-то могла смягчить происходящее. — Да. Герр лейтенант, но мои документы! Свидетельство о рождении! Мой отец — немец, — Адам передал свидетельство Герте. — Это ведь значит, что никакого нарушения нет? — с надеждой спросила она, вскинув брови. — Правда, немец, — коротко сказала Герта, швыряя свидетельство на стол. Адам снова начал что-то быстро записывать, пока Герта скрестила руки на груди. Катя ощущала, как внутри неё не перестаёт нарастать треплющийся страх, и опасения, подобно снежному кому, опутывали разум. Она пыталась найти логические объяснения, но всё это казалось ей всё более нелепыми и смешными. В городе многие солдаты имели любовниц, и это никоим разом не пресекалось, а повсеместные изнасилования и то бывало поощрялись. Так за что сейчас она должна оправдываться? За то, что у Генриха неожиданно есть член? Сначала Катя пыталась убедить себя, что всё будет хорошо, что ничего плохого не произойдёт. Но чем больше она повторяла это, тем больше понимала, насколько глупо это звучит. Оправдания, придуманные в её же голове, казались детскими сказками, не способными объяснить реальность. Она понимала, что нужно что-то придумать, а не отпираться, ведь сейчас помочь себе могла только лишь она. Но всё равно продолжала повторять, что всё будет хорошо. Наконец Катя осознала, что оправдания не помогут. И тогда она начала смеяться над своими страхами. Они не стоят того, чтобы тратить на них нервы, ведь исход уже известен. Решён ещё до её прихода. Она почувствовала, как растёт её уверенность, и поняла, что способна справиться с этим. Что бы её ни ждало, хоть и умирать она не собиралась, всё решится. Так или иначе. Она больше не пряталась за оправданиями, а смотрела страху в глаза. Случилось то, что случилось, и ничего не изменит этого факта. — Блять, — Катя откинулась на спинку стула и скрестила руки на груди, ухмыляясь. — Ты хоть знаешь, что твои люди сделают с тобой? Знаешь, как у ваших это называется? — снисходительно спросила Герта на ломанном русском, но Катя только сильнее заулыбнулась, её тут же потянуло расхохотаться, но она лишь отрицательно покивала. — Горизонтальный коллаборационизм. — Почему? — Катя повернулась к ней и внимательно всмотрелась в светлые глаза девушки. — И вертикальный тоже, — она язвительно вздернула бровь и улыбнулась. — Сколько предположительно это продолжается? — громко спросил Адам, перебивая девушек. Катя чуть задумалась, просчитывая, пока Адам вздохнул и потер запястье. — Мне от вас больше ничего не нужно, — обратился он к медсестре и перевел взгляд на Катю. Она нервно сглотнула и отрывисто набрала воздух в легкие. — С июля. Герта цокнула и закрыла за собой дверь. Адам поднял маленькую бумажку со своего стола и пригляделся. Катя еле как разглядела в ней календарик. — До возвращения унтер-офицера Риделя вам придется покинуть эту проклятую страну, — бесстрастно произнес он. — Можете идти. Катя поднялась с места, тяжело вздыхая, ухватывалась за спинку стула. Та молебно скрипнула. Весь мир казался разрушенным. Катя резко потеряла дар речи. Так, это всё было не шуткой? Её отправят в Германию, как Ксюшу? Всё вокруг показалось ей нереальным, выдуманным, будто этого никогда и не было. Может, там будет лучше? Но может ли быть лучше где-либо, если у тебя отбирают свободу? Катя дотронулась до дверной ручки, и Адам дополнил: — И да, если заходите уйти в леса, то подумайте о том, что перспектива смерти хуже, чем работа на Рейх. Его слова не оставили и следа в её душе, ни одна фраза не коснулась её сознания. Она вышла на улицу, но даже резкий перепад температур не пробудил в ней никаких чувств. Её веки медленно опустились, и взгляд замер на земле. Неужели она больше никогда не вернётся сюда? Не увидит свою мать, сестру, друзей? Не будет восстанавливать города, разрушенные немцами? Жизнь казалась ей разбитой до основания. О мрачной перспективе смерти, как Адам поведал, она даже не задумывалась, и сопротивляться не было ни малейшего желания. Бороться? Ради чего? За честь советской девушки, которую она уже давно оставила, полюбив этого нацистского ублюдка? Где же он? Где сейчас её Генри? В своём уютном доме в Берлине он наслаждается прохладой вечера, попивая пиво и наслаждаясь вкусом сочных сосисок. Как он мог снова уехать, зная, что с ней может произойти что-то подобное?  Катя пыталась заставить себя его ненавидеть, но её сердце отказывалось поддаваться этому чувству. Она понимала, что он не виноват в её бедах, и это осознание разрывало её на части, потому что виновата во всем была лишь она сама. Перспектива уезда в Рейх казалась ей дорогой в один конец, мрачной неизвестностью, где не было места для возвращения. Она не могла даже вообразить, как покинет родные края. Вот она садится в поезд, и впереди лишь тьма, окутанная плотным туманом, без единого лучика света, без малейшего намека на будущее. На следующий день Катя рассказала обо всем Даше, они вместе поплакали и разошлись. И ничем эти посиделки двух подруг не отличались от обычных и повседневных, вовсе будничных. Чай, мята, объятья, и лишь слезы нарушали этот излюбленный порядок вещей. А может, действительно, стоило пуститься в бегство? Но был ли в этом хоть какой-то смысл? На второй день мысль о её судьбе наконец отпустила, и она смогла немного успокоиться. Может, Генри найдёт её там, в Германии? Хотя нужна ли она ему там, в его уютном доме? Катя собрала маленькую, но необходимую котомку, надеясь успеть забрать её с собой. Она заплела волосы и, глубоко вдохнув, легла, надеясь уснуть. С каждым часом тоска по Генри становилась всё сильнее. Каждый вечер она всё ещё надеялась, что это всего лишь злая шутка, что всё наладится, но к третьему дню она окончательно поверила в это, уверенно твердя себе, что всё обязательно образуется. В деревне было вывешено объявление, написанное крупными чёрными русскими буквами, аккуратно выведенными на плотной бумаге: всем мужчинам в возрасте от семнадцати до пятидесяти пяти лет предписывалось явиться к одиннадцати часам утра к военной администрации. Как сообщалось, мужчин заберут лишь на несколько дней для оказания помощи в разборе завалов в Могилёве. Было сказано взять с собой тёплые вещи, побольше да еды на два дня. Оставшийся вечер трое друзей всё размышляли, убьют ли Дашу фашисты, если Дима сбежит? Он твёрдо решил уйти в партизаны, зная расположение лагеря, а Катя переубеждала его, потому что Йенс, взявший на себя обязанности погибшего Карла по выставлению караулов, невзначай предупредил, что патрульных в ближайшие дни станет значительно больше. Не только Дима размышлял об уходе в леса. Многие взрослые мужчины в деревне думали так же, но не все решались. Некоторые верили, что вернутся. Кате было велено идти с мужчинами, и в городе её должны были отвести к вокзалу. Вместе с другими будущими рабами Германии она покидала страну. Даша в этот день беспрестанно плакала, осознавая, что лишится и подруги, и любимого в один день. У неё в деревне больше никого не осталось, и никто, кроме Димы, не был ей ближе. От сцены, как Даша обнимала его, Кате самой хотелось разреветься. Катя стояла в стороне, а её сердце сжималось от тоски по ним обоим. Казалось, она уже их потеряла. Она видела, как возлюбленные прощались, и каждый их жест, каждое объятие и поцелуй казались ей невыносимо прекрасными и одновременно мучительными. Слезинки катились по её щекам, и она даже не пыталась их вытереть, полностью поглощённая собственными мыслями. Катя понимала, что впереди их ждёт долгая разлука, и эта мысль разрывала изнутри. Она знала, что встреча, если и состоится, то будет не скорой, и это было тяжело принять со спокойствием. Но Катя также знала, что это необходимо, и потому, стиснув зубы, не могла остановить ни себя, ни Диму. Их прощание будто накладывалось в её воображении на неё с Генри. Как бы он прощался с ней? Так же обнимал? Обещал найти? Какими были бы его последние слова? Она со стороны наблюдала, как они шептали друг другу нежные слова, и парень давал обещания вернуться как можно скорее. Как он держал Дашу за руку, словно боясь, что она исчезнет. Их любовь впервые виделась ей такой сильной и настоящей. Они будут ждать друг друга, и даже эта мысль наверняка будет поддерживать их обоих. Даша будет дожидаться и верить, как того и требует время. Катя наблюдала, как Дима собирает свои вещи. От пустоты внутри ей казалось, будто она прощалась с собственным возлюбленным. Несмотря на внутренние переживания, Катя сама старалась утешить окружающих. Она уверяла Дашу, Диму и Йенса, что с ней всё будет хорошо. Ведь она будет жить, это не приговор. Катя улыбалась и шутила с ними, но никто не разделял её оптимизма. Её чувства разрывались, и в конце концов она сама смирилась с будущим, пребывая в томительном ожидании. Когда она смотрела на деревню и её окрестности, то не ощущала ничего. Осень — время, когда природа готовится к зимнему сну. Всё вокруг менялось, и каждый день привносил новые краски и ощущения, но ни одна струна её души больше не трепетала перед красотой этих мест. Под ногами шуршали опавшие листья, а воздух наполнялся свежестью и прохладой. Солнце пробивалось сквозь облака, не в силах согреть промёрзшую землю. Деревня сейчас особенно красива, но не для неё. По утрам над крышами поднимался дымок из труб, но он больше не оставлял внутри чувство тепла. Единственное, чему Катя была рада, — это тишине и спокойствию. Времени, когда жизнь замедляла свой ритм. Она вновь и вновь уверяла всех в том, что ничуть не переживает, что всё будет в порядке. Дима только бесился из-за её слов, считая это детской наивностью, и предлагал уйти с ним, но Катя и сама это понимала, не в силах позволить себе расстроить близких людей своим горем. Когда она с улыбкой проходила мимо горницы, наблюдая там Йенса, в свою спальню, то закрывала дверь и сразу менялась в лице. Она три ночи спала отрывисто, то и дело просыпаясь. И хоть ей казалось, что она полностью приняла происходящее, мысленный поток не прекращался, ежедневно не давая ей выспаться. Йенс, узнав о её участи, вёл себя сдержанно, переживая скорее за Генри. Однажды он случайно застал Катю плачущей в комнате, тогда он даже приобнял её, обещая, что всё наладится, сам не понимал, что имел в виду под этим выражением. Отчасти он осознавал, что для друга так будет лучше. Но вспоминая самого себя в подобный момент, когда его мечта умерла у него на глазах, когда иллюзии разрушились, он искренне сострадал Генриху. Все время смотря на поникшую Катю с её натянутой улыбкой, он думал о нём. Потребуется много сил, чтобы собраться с духом и сообщить другу о том, что они больше никогда не встретятся. Он представлял, как тот будет переживать и очень надеялся, что сможет подобрать правильные слова.  Йенс сел за стол, вытаскивая сигарету, и начал говорить с Катей о чём-то незначительном, чтобы самому немного успокоиться. Но чем больше он говорил, тем больше осознавал, что не может игнорировать правду, потому замолкал, и они ещё долго сидели в тишине. Катя то и дело поглядывала на часы, но сон всё не приходил. До сборов у комендатуры оставалось двенадцать часов, а она всё вертелась и мучилась в догадках, когда же это закончится. Когда же случится чудо и всё отменят? Всё казалось ей глупой шуткой. Мыслями она возвращалась к Генриху и начинала плакать, представляя, что он почувствует, когда узнает. На ум приходила картина их первой встречи, когда ещё ничего их не разделяло, но и не связывало. Катя раздражалась его появлению, мечтала, чтобы его вовсе не было. И лучше бы это было так. Интересно, как бы всё сложилось, если бы они не начали всё это? Она поднялась с кровати и, открыв шкаф, достала с верхней полки свитер, который Генрих часто надевал в последнее время, стараясь не ходить при ней в солдатской форме. Она легла обратно и крепко прижала его к себе, словно пытаясь сохранить всю память о нем.