LVI

Катя стонала и поднимала брови, закусывая губу от удовольствия. Она постоянно проваливалась в какой-то транс, не осознавая реальности, поглощённая процессом без остатка, не позволяя ни единой мысли зародиться в себе, оставив только чувства. Генри просил её смотреть на него, но ей раз за разом хотелось прикрыть глаза. Его шрамы проходили, от розоватых отметин остались лишь белесые, еле заметные пятнышки. Катя отчего-то любила разглядывать их. Они казались ей особенными. Не только у Генриха есть красивое тело, но эти маленькие отличия принадлежали только ему, и Кате нравилось, что только ей позволено видеть их так часто, касаться их, проводить пальцами по тонким линиям, словно запечатлевая каждый миг этой удивительной близости. Шрамы были не просто частью его красоты, они были частью его самого, и она обожала их, как обожала и его самого. Она всегда искала красоту в любви, и сейчас, когда лицо его было так близко, такое напряженное и страстное, такое жестоко привычное и чувственное, он виделся ей самым красивым созданием в мире. Катя запрокинула голову и уже было хотела вскрикнуть, но Генри тут же накрыл её губы своей ладонью. Он смотрел в её полуприкрытые глаза и чувствовал, как её прикосновения своей непредсказуемостью будоражили в нём бурные эмоции и побуждали самому дотронуться до неё, до любой частички, всё в этой девушке казалось ему прекрасным. И как он прожил без этого треть месяца в чёртовой Германии? Он резко остановился, и Катя провела ногтями по его затылку. Генри опустился рядом с ней, тяжело дыша, немного посмотрел в пустоту, а затем сразу повернулся к Кате и крепко обнял, прошептав слова о том, как ему не хватало её в Германии. Она улыбнулась и с усилием повернулась к нему. Нежно провела тыльной стороной ладони по его щеке, ощущая легкую щетину и тепло чужой кожи. В этом прикосновении было столько любви и нежности, что казалось, будто весь мир вокруг исчез, оставив лишь их двоих в этом мгновении. Он поднялся с кровати и быстро натянул скинутые шорты, прошелся к окну и чуть приоткрыл его. В горнице он потушил лампу и нашарил сигареты со спичками. Вернулся в и резво забрался под одеяло, протягивая Кате сигарету. Лег поперек кровати и уложил голову Кате на живот. Они закурили, и девушка взяла пустой стакан с тумбы, протягивая Генриху, чтобы скидывать пепел. Их терпкое молчание было для мужчины лучше любых слов. Он мог бы столько сказать ей, так красиво и по-детски описать то, как тяжело было без неё эти быстро пролетевшие дни. Сказать о том, как он благодарен их встрече, как рад, что сейчас она рядом, но считал, что она сама всё прекрасно знает. Он часто гадал, о чём же в такие моменты думала его возлюбленная. О том же? Или её заботили вовсе другие дела, и только для него эти моменты были особенно прекрасны?  Он нарушил их тишину и произнес: — Я оформил бумаги на наследство в отпуске. Решил оставить брату дом в Берлине. Ему с семьей он нужнее, — он чуть замолк, ожидая реакции, но Катя молчала. — Но теперь у меня есть тот домик, о котором я тебе рассказывал. Он не так далеко от города. И автомобиль, точно, ещё авто. Катя молча слушала его и не испытывала ни радости, ни печали, ничего, кроме чувства приближающегося расставания. Его слова были уже не важны, новости — не интересны. Только их разлука. Генри повернулся к ней, протянул руку и погладил растрёпанные длинные волосы. — Там есть электричество. В Германии оно везде есть. Музыка может играть хоть целыми сутками. Рядом с домом есть речка, — продолжал он, разглаживая её локоны. — Всё как тут. При желании я могу отстроить тебе там хоть четыре ванных. Ему сложно было спросить напрямую, и его напрягало, что Катя вовсе не реагирует, будто строит из себя дурочку. Он отвернулся и посмотрел в окно. После недолгого молчания продолжил: — Когда мы здесь, мне кажется, что за окном ничего не происходит, — начал он, но внезапно умолк, словно испугавшись собственных мыслей, и стряхнул пепел с сигареты. — Никакой войны. Всё спокойно. Все счастливы, и так будет продолжаться, пока мы не выйдем отсюда. Девушка затянулась, посмотрела на него и снова бесстрастно устремила взгляд в пыльное стекло на окне. Плотный дым, словно туман, окутывал комнату. Едва заметные огоньки звёзд усыпали небо хрупкими осколками. Казалось, за пределами их кровати действительно нет никаких бед, никаких тревог и волнений. Ничего больше не существует. — Ты поедешь со мной? — прямо спросил он, поудобнее располагаясь на кровати, и перевел взгляд на неё. Катя тут же запустила руку в его выгоревшие на солнце русые волосы. — Когда для меня кампания на востоке закончится, поедешь? Ты мне нужна там, mein liebling. Катя в момент испытала бурю эмоций, будто всё, что она с усилием блокировала в себе до этого момента, разом вылезло наружу, и она резко пробудилась от дурного сна. — Я знаю, но, любимый, — она говорила всё нежнее, вцепившись в его плечо. — Это был последний раз. Генрих улыбнулся и спросил: — Что в последний раз? Он желал услышать ответ, и ему казалось, будто Катя по обыкновению начала уходить от темы, но сейчас ему было крайне важно услышать её решение. — Утром я уезжаю в Германию, — он молчал и продолжал слушать, привыкнув, что она может легко подшутить над ним, лишь бы избежать прямого ответа. — На днях приходил Вильгельм и сказал мне зайти к лейтенанту. Адам спрашивал о нас с тобой, делал какие-то записи, а потом сказал, что меня отправят для работ в Рейх. Генрих в миг обомлел. Он пару секунд выжидал, что она скажет, что всё это ложь, или, как всегда после такого, засмеётся, но Катя только сделала затяжку и аккуратно провела по его волосам. Генри отвёл от неё взгляд, пробежался глазами по комнате и заметил небольшую котомку, мелькающую у двери. — Ты серьёзно? — всё ещё надеясь, спросил он. — Да, завтра в одиннадцать, — с усилием произнесла Катя, унимая дрожь в голосе. — Но я думаю, мы ведь обязательно ещё встретимся с тобой? Правда? Я все дни только и думала, что мы сможем ещё увидеться. Жаль, что ты приехал, теперь расставаться будет труднее... Но, Ридель, ты должен помнить, что я тебя любила. Прости, что мало говорила тебе об этом. Он перестал её слушать вовсе. Всё в его сознании замерло, как и он сам. Звуки смешались в пустой шум в ушах. Он уже вовсе не обращал внимания на Катю, поднялся на ноги и кругами расхаживал по комнате, сцепив руки. В моменте он резко повернулся к ней и сказал: — Я этого не хочу. Генрих произнес это так уверенно и просто, будто от его желания всё и зависело. Он потёр лоб рукой и огляделся. — Ты точно не шутишь? — он пристально вгляделся в её безэмоциональное лицо. — Была бы рада, если б так. Успокойся, Генри, пожалуйста. Я хочу, — она развела руками в стороны и вздохнула. — Просто провести это время в спокойствии, давай не будем ни о чём говорить, ладно? Прошу тебя, давай не разводить паники, просто иди ко мне, и проведём оставшееся время вместе. Обычно вспыльчивая и несдержанная Катя, которая часто плакала из-за любой мелочи, сейчас выглядела совершенно спокойной и невозмутимой. Он же, напротив, испытывал панику, страх, потрясение и ужас. Такие неожиданные новости выбили его из равновесия. Причина всему этому была в том, что Катя переживала у себя в голове этот момент сотни раз, размышляла, как это будет, и все время тревога в ней вздымалась неснимаемой нервозностью. Так много чувств и эмоций она потратила уже на представление этого момента, что была к нему всецело готова и неспособна выдавить из себя ещё больше. Генрих, напротив, всегда задумывался о возможных последствиях, но всегда представлял их как нечто далёкое, как будто это произойдёт завтра. Он не мог представить, что это «завтра» наступит так скоро и поразит его словно пуля в затылок. Он внезапно замер посреди комнаты, его глаза бешено метались, а затем он резко повернулся к ней: — Одевайся! — крикнул он, рывком открывая шкаф и швыряя на кровать все самое теплое, что там было. — Оденься как можно теплее, хоть в четыре слоя, чтобы точно не замёрзла! Катя смотрела на него с недоумением, не шевелясь. Эти сцены, что устраивал Генри, безумно её раздражали, но она устало поднялась с кровати, сбросила одеяло и сразу почувствовала ледяной холод, пронизывающий до костей. Её трясло от озноба. Она начала одеваться, а Генри, не теряя ни секунды, схватил стопку вещей с тумбочки и, разбросав их по кровати, выбрал тёмный вязаный свитер и натянул его поверх сорочки. Затем последовали штаны, носки — сначала обычные, затем теплые. — У тебя есть шапка? Мужская, — Катя протянула ему отцовскую кубанку, лежавшую на верхней полке шкафа. Генри поторопил её, внимательно следя за тем, что она надевала, и просил добавить что-то ещё более плотное и теплое. Когда они вышли в горницу, Генри накинул на неё куртку и сам облачился в форму поверх штатской одежды. — Где Йенс? — Он сегодня с патрулями в лесах, — тихо ответила она. Она не задавала ему ни единого вопроса. Её совсем не волновало, что он собирается делать, — хуже уже стать не могло. Она лишь закатывала глаза, наблюдая за его тревожными, порывистыми движениями. Её охватывала тягучая грусть от того, что он отказался остаться с ней последние мгновенья. Катя бросила взгляд на часы — стрелка неумолимо приближалась к трем ночи. — Пошли, иди за мной, — скомандовал он. Генри вдруг остановился и, забежав в комнату, схватил Катину сумку, а затем забрал свою из горницы. Скинул их у входа, снова забежал внутрь, и всё это под тоскливые вздохи девушки. Её начало всё раздражать. Она понимала, что у него, возможно, и возникли грандиозные идеи, но всё равно чувствовала глупость такой спешки. — Что ты придумал? — Катя прошла обратно в дом и уселась на скамью, ожидая немца. — Блять... Я никуда не хочу, Генри. Её слова ничуть не затормозили его. Он вышел из комнаты Карла и накинул на себя все сумки, сказав Кате идти вперед. Они шли за домами, Катя то и дело оглядывалась на него, но Генри только кивал, указывая ей идти вперед. Озноб и легкая дрожь делали каждый её шаг триумфом. — Стой, — тихо шепнул он, но девушка не услышала, и ему пришлось схватить её за плечо. — Стой, перелазь. Катя оглянулась на Генриха. Он привел её к Даше. Она хмуро перевела взгляд на дом, затем на мужчину. Все происходящее казалось ей дикой нелепицей. — Зачем мы тут? — ответа на её вопрос не последовало. — Объясни мне! Она легко перелезла через забор, ухватываясь за деревце. Генри последовал за ней, быстрым шагом он добрался до входной двери, мельком заглянув перед этим в занавешенные окна. Она схватила его за руку, стараясь увести прочь, уверенная в том, что Дима всё ещё в доме и Генри может помешать ему сбежать. Генрих же нервно оглядывался по сторонам, унимая Катю и скидывая её руки с себя. Постучал в дверь и, не дожидаясь ответа, распахнул её. Катя, закутанная в кучу одежд, словно клубок, стояла позади него и виновато выглядывала из-за спины. Ни Даша, ни Дима не спали — оба стояли в кухне и в недоумении смотрели на Генри. Возле Димы уже стояла собранная сумка, и сам он был тепло одет. Очевидно, это были его последние минуты здесь. Катя почувствовала себя ужасно: она сломала все их планы, не дала попрощаться и только добавила проблем. Не стоило даже говорить Генри об отъезде. Она тихо прошептала, всё еще надеясь отговорить его врываться к друзьям: — Что ты делаешь? Пошли домой! — она толкнула Генриха в плечо, но он лишь оглядел всех и, остановившись на Кате, схватил её за плечи, заставляя зайти в дом. — Оставайся здесь. Никуда не уходи! Поняла? — она недовольно кивнула. — Я заберу тебя позже, — он повернулся к Диме и в приказном тоне продолжил. — Сидите тихо, если кто-то придёт, спрячьте её. Я вернусь. Как только дверь за ним закрылась, испуганная Даша тут же ринулась к подруге. — Что случилось? — глаза Даши, казалось, одновременно наполнялись слезами и ярой злостью. — Я не знаю! — протяжно и жалобно произнесла Катя, отошла назад и сильнее захлопнула дверь. — Он сам меня сюда притащил. Пусть Дима уходит, — Катя показала на парня, который так и остался стоять на месте, скривив лицо от злости. — Они не будут тебя искать из-за него, уходи! — Боже, — Дима взял сумку в руки и опустился на стул, прижимая её к себе. Даша метала взгляд от Димы к Кате и совсем растерялась. Но Катя крепко сжала её руку, обращая на себя внимание, и сказала: — Даш, всё хорошо, пусть Дима уходит, он тут не из-за вас, я клянусь. Всё будет хорошо. В конце концов, когда паника немного улеглась, Катя пояснила всю ситуацию. В папахах Генри даже не заметил винтовку, аккуратно уложенную Димой у двери. Они все-таки проводили Диму. Даша чувствовала, как дом мгновенно опустел. Они никогда не прощались так — не ведая, встретятся ли вновь. Катя, обнимая её за плечи, пыталась разделить её переживания, но понимала, что все слова сейчас бессмысленны. В воздухе витало ощущение ненависти от тех неотвратимых утрат, что они испытали из-за оккупантов. Каждая секунда казалась невыносимо долгой. Дима исчез, оставив им после себя эхо воспоминаний и смутную надежду на новые встречи. Даша улеглась головой на колени к Кате и с широко распахнутыми глазами молча лежала, смотря в пустоту, пока девушка раскачивалась туда-сюда на жесткой кровати. Генрих в спешке толкнул дверь дома, где квартировался Вильгельм. На звук в тёмную горницу тут же вышел старик лет семидесяти, еле держащийся на ногах, в тонкой длинной рубахе. Борода его свисала до самой груди. За ним мелькнуло лицо бабки. Увидев немца на пороге, старик оцепенел. Ридель тут же гаркнул на них по-немецки, после чего из комнаты тут же вывалились солдаты. Вильгельм, нахмурившись, вздохнул, завидев Генри, а Ганс, стоя рядом, тихо хмыкнул. Паренёк слегка щурился, медленно подошел к стулу и, не говоря ни слова, тяжело опустился. Генри, сев рядом, нервно потёр руки. — Три часа ночи! — Ганс бросил взгляд на часы и медленно провел ладонями по лицу, словно пытаясь стереть усталость. Его голос дрожал от раздражения, переходящего в крик. — Это не могло подождать до утра? Генрих бросил на него гневливый взгляд и решил не обращать внимания. Ганс махнул рукой и вернулся в комнату. Вильгельм, расположившись напротив Генри, оперся локтями о стол. Его обнажённый торс был по-юношески тонок, но множество мелких шрамов на его спине и рубцы на боку свидетельствовали о том, что он пережил не меньше, чем сам Генри. Они ещё могли посоревноваться в количестве шрамов. Паренёк потер глаза. Ридель пристально взглянул на стариков, застывших в проходе. Заметив его взгляд, старуха тут же потянула деда за рукав, и они оба скрылись за дверью. — Вильгельм! — он тут же как-то судорожно придвинулся к нему с бешенством в широко раскрытых глазах. — Ты привёл Катю к Адаму? — произнёс Генри, наклоняясь ближе. — К кому? — соображал сонный Вильгельм, пытаясь вспомнить. — А, к лейтенанту? Да. Постой, а твой отпуск... — Неважно, — Генри покачал головой из стороны в сторону, его глаза вспыхнули странным блеском. — Какого хера? Ты не мог привести ему кого-то другого? Зачем ты её привёл? Вильгельм поднял брови и протяжно зевнул. — Может, потому что мне сказали её привести? — раздаженно ответил он. — Генри, ты один не догадываешься, зачем он её вызывал. Я не слышал, о чём они говорили, только привёл её, так что... — О чём я, блять, должен был догадаться? — Генри сжал кулаки, чувствуя, как внутри нарастает ярость. Вильгельм тяжело вздохнул, пытаясь подобрать слова: — Бог мой! — он откинулся на спинку стула и почесал голову. — Нарушение расового закона. Мне-то плевать, — он вскинул руки вверх и помотал головой. — Но ты же понимаешь, как у нас всё устроено... Генрих яростно сжимал и разжимал кулаки, пока желваки на скулах ходили ходуном. — Блять! — не выдержал он. Генри чуть поднялся и одним резким движением швырнул всё со стола. Деревянные фигурки, баночки, соль — всё с грохотом полетело в стену, звонко падая на пол. Генри прикрыл глаза. Ему хотелось взвыть. — Что мне делать? Он спрашивал это у Вильгельма, будто тот даст ему все ответы, будто он его последняя надежда. На звуки грохота из комнаты вновь показался Ганс и спокойным тоном сказал: — Ты сам виноват, — он, скрестив руки, с укором взглянул на Генри, облокотившись на дверной проем. — Это я сообщил лейтенанту. Можешь делать, что хочешь, но не позорь звание немецкого офицера этой шлюхой. Генрих несколько секунд осознавал услышанное, блуждая глазами по всей комнате. В миг после этого он впал в глубокое потрясение, подобного которому не испытывал. Ганс был тем, за кого Генри чуть не угодил в штрафбат, тем, за кого он всегда брался выполнять грязную работу, тем, кому Генри отогревал посиневшие пальцы, лишь бы тот их не лишился. Генрих поражённо сидел, глядя в глаза своего товарища, в которых не было ни тени сомнения или вины. Его сердце бешено заколотилось. Вильгельм насупился и осторожно посматривал на Генриха, надеясь, что тот не кинется на Ганса. Но, к его удивлению, Генри казался крайне спокойным. — От кого угодно, Ганс... От кого угодно, — тихо произнес Ридель, поднимая уголки губ. Генри снял спавшую шапку и осторожно подошел к Гансу. Вильгельм тут же развернулся к ним, готовясь в любой момент вскочить и разнять их. Ножки его стула скрипуче чиркнули о пол. — Я ожидал, что это будет Йенс или почивший Карл, но не ты, — быстрый удар в живот отнял у Ганса дыхание. Вильгельм поднялся и толкнул Генри подальше от друга, хватая за куртку, но локоть Риделя сразу впечатался ему в челюсть, и парень чуть отпрянул назад. Что-то садануло Генриха по затылку, пока он оборачивался на Вильгельма. Он зашипел — в голове вспыхнуло белое пламя. Твердый кулак Ганса поднялся и врезался ему в бок. Генри резво выпустил весь воздух из легких, но успел схватить Ганса за руку, что уже ринулась ударить его по лицу. Генри покрепче ухватился за неё и сам врезал по узкой физиономии. Костяшки побелели от напряжения. Казалось, в этот удар он вложил всю свою силу. Прежде резвый Ганс тут же замедлился, хватаясь за челюсть. Припал к полу. Он завис на карачках, пуская кровавые слюни. В моменте Генри действительно намеревался убить его. Но здравый рассудок вернулся, как только Вильгельм снова ухватил его сзади, сцепляя руки на груди. — Перестань! Ганс поднялся, еле стоя на ногах, пока Генри с гневом в глазах не выпускал его из виду. Казалось, он выдыхал собственную ярость, которую так и не выпустил до конца. Ганс перед ним сплюнул на пол и тихо произнес: — Ты не солдат, — Ганс даже мельком рассмеялся, придерживая ушибленную челюсть, — Ты всегда был мясником. Генрих, не сказав более ни слова, вышел за дверь, высвободившись. Вильгельм проводил его тревожным взглядом и упал на стул, оставаясь сидеть в странной собранности. Он посмотрел на Ганса, его глаза горели ненавистью. — Доволен? — Вильгельм поднялся с места и одарил друга презренным взглядом,но Ганс лишь усмехнулся. Внутри Генри разгоралось и тлело отвратительное чувство злости. Оно ворошилось в его сознании, как ядовитая змея, и густо покрывалось разочарованием. Генри всегда думал, что всё в жизни просто: ты либо друг, либо враг, либо никто. Несмотря на то, что Катя дала ему понять, что бывает и сложнее, он вовсе никогда не ожидал от друзей столь гнусного предательства. Ганс даже не подозревал, что наделал. Его предательство обжигало изнутри, словно кислота. Генри не мог поверить, что тот, кого он считал своим ближайшим другом, мог так поступить. Он чувствовал себя преданным и использованным. Каждый шаг к дому Адама был как удар ножом в сердце. Он думал о том, как много они прошли вместе, как много пережили. И вот теперь он отвернулся от него. Генри с трудом сдерживал порывы ярости, но не позволял им вырваться. Он должен был быть сильным и сдержанным, хотя бы сейчас. Ридель, шатаясь, прошел метров тридцать. Послойно надетая одежда делала его неповоротливым, но при этом ни один отголосок от ударов Ганса уже не отдавался в теле. У дома, где квартировался Адам, стоял солдат. Один из тех, что приехали вместе с лейтенантом в Горяны. Он сонно отсалютовал Генриху. — Генрих Ридель, унтер-офицер. Досрочно вернулся из отпуска, — Генри достал документы и протянул солдату, что разделял его и лейтенанта. — Приказано срочно передать поручение лейтенанту фон Вицланду от оберштурмфюрера СС Гельмута Шрайбера, — он назвал единственное значимое имя, которое пришло на ум. — Сейчас? — Дело не требует отлагательств, — твердо выдал Генрих. Солдат с интересом взглянул на новую форму на Риделе и, приняв его слова за правду, пропустил. К его сожалению, он поплёлся прямо за ним. Взобравшись по коротким ступенькам, они оказались в доме. Он указал Генри присесть, зажёг лампу и со скрипом вошёл в одну из комнат. Уже скоро к Генриху вышел Адам, полностью одетый, но без привычной глазу аккуратности. В доме царила тишина, нарушаемая лишь тихим тиканьем часов. Ридель тут же отсалютовал, с усилием стукнув пятками. Адам спокойно кивнул и спросил: — Что у тебя? — Герр лейтенант, это не для посторонних ушей, — Генри глянул на мужчину в темно-серой форме, и Адам тут же приказал тому выйти. Он терпеливо ждал, когда Генри соберется с духом и начнет говорить. Внутреннее беспокойство было почти осязаемым. — У меня нет никакого поручения, Адам, — наконец признался Генри, его голос стал низким от напряжения. Фон Вицланд вскинул брови и бесстрастно уселся на скамью, доставая из кармана кителя пачку сигарет. — Ты должен был вернуться через три дня, — Адам подкурил сигарету и пристально посмотрел на унтер-офицера. Генри в своей одежде выглядел как нескладный медведь. Его вид напоминал костюм для дрессировки собак. — Тебе не холодно? — спросил лейтенант, указывая сигаретой на Генриха. — Нет, — ответил Генри, не замечая насмешки. — Адам, я слышал, ты отправил Катю в Германию. Генрих не мог скрыть своего беспокойства. Адам всегда был справедлив, но в этот момент его сердце сжалось от бешенства, ярости, страха и смятений. — Да, — спокойно ответил Адам, затягиваясь сигаретой. Генри почувствовал, как кровь отхлынула от лица. Он до последнего надеялся, что всё это шутка, идиотский розыгрыш. Что Адам выпрет его из дома и скажет, что никакого приказа не было. — Но она же... — начал Генри, но слова застряли комом в горле. — Адам, я прошу тебя. Адам лишь ухмыльнулся и глубоко вздохнул, стряхивая пепел, пока Генри так и стоял перед ним, не в силах пошевелиться. — Так, — утвердительно кивнул он. — Ты знаешь, почему всё это произошло? — Знаю... Генри не успел договорить, и фон Вицланд перебил его: — Ты мог просто переспать с ней? — лейтенант уставился на Риделя и ждал ответа. — Да, герр лейтенант, — Генри опустил перед ним голову, словно провинившийся ученик. — Мог после этого переспать с любой другой бабой? Мог! Мне нельзя говорить об этом, Генрих, но ты мог бы это сделать и не понести никакого наказания. Но когда мне приходят письменные донесения от солдат о подобной продолжительной связи, я не могу не реагировать. Я и так долго вас не трогал. Но иногда приходится делать то, что мы не хотим. Ради общего блага. — Адам... — Замолчи, — он поднял руку, выставляя указательный палец, — это нарушение порядков. Своим поведением ты уподобляешься вспомогательным частям румын. Не может мой офицер, немецкий офицер, опускаться до такого. Ты это понимаешь? — Адам, не говори со мной, словно я дитя, — Генри прошёл вперёд и сел рядом, — говори всё, что думаешь. Я пришёл к тебе как к другу, а не как к лейтенанту. В тусклом свете лампы Генри различил мелкие морщины на лице фон Вицланда. Под глазами едва виднелись тёмные круги. Мелкая светлая прядь волос спадала на лоб, придавая ему некую несобранность, контрастирующую с его прежним образом. Когда Адам приехал, он был другим человеком. Его манерность и выправка, присущие истинному арийскому солдату, испарились, но уверенность в его речи только возросла. За несколько месяцев вид его заметно изменился. В глазах читалась смесь усталости и решимости, словно он нёс на своих плечах тяжёлое бремя, которое не позволяло ему расслабиться ни на мгновение. Генри чувствовал, как напряжение между ними витает в воздухе, но знал, что сейчас самое время говорить откровенно. — Я взбешен, Генри. Говорю тебе это как друг. И это всё было у меня за спиной, — он отрицательно помотал головой, при этом говоря абсолютно спокойно. — Я пытался замять это, поверь! Долгое время. Карл по старой дружбе уговорил меня не трогать вас обоих. Знаешь, сколько раз я ждал твоего признания? Кроме Карла и тебя, мне даже поговорить тут было не с кем. Теперь он мертв. А ты сидишь тут передо мной и называешь себя другом, но столько времени ты ездил мне по ушам? Адам всё ждал увидеть каплю раскаяния в глазах Генри, но видел лишь отчаяние в его пустом и злобном взгляде. — Только из-за просьбы Карла я не лез в твои дела, но, когда меня носом тыкают в позор моих офицеров, что я должен сделать? Уясни, Генри, что тут славяне могут занимать только и только подчиненное положение и вряд ли будут играть заметную роль в будущем. После нашей победы здесь камня на камне не останется. Для меня, для Вермахта и Рейха — это настоящий позор, когда офицер выбирает себе не истинную арийку рядом, такую как Герта, а грязную русскую, плевать мне сколько у неё там капель арийской крови. Она — ничто и никто. — Стой... Генри тихо выдохнул, его глаза метнулись к Адаму. В воздухе повисло напряжение, ощутимое почти физически. — Хватит этих лекций, — голос Генри чуть повысил тон от едва сдерживаемой ярости. Адам медленно тяжелый проницательный взгляд. — Это моя работа, Генрих, и ты, похоже, совсем забылся. Забыл, кем являешься и кому служишь. Моя задача — напомнить тебе об этом. Они сидели в тишине, нарушаемой лишь звуком тлеющей сигареты Адама. Солдат, забежавший проверить, все ли в порядке, быстро удалился, оставив за собой шлейф тревоги. У Риделя от недосыпа жутко сдавливало виски. Он снял шапку, его лоб покрылся каплями пота. Расстегнув куртку, он почувствовал, как воздух проникает под одежду, охлаждая разгоряченное тело. Генри знал, что Адам прав, но не мог смириться с тем, что ему постоянно напоминают о его месте. Руки сжались в кулаки. Адам, заметив его состояние, слегка улыбнулся, но в его глазах не было ни капли сочувствия. — Не забывай, Генри, — сказал он тихо. — Ты солдат. И твоя задача — следовать приказам. Я давно знаю, что ты не особо тянешься служить на благо Рейха. Но пойми, Ридель, ты хороший исполнитель. Мне нравится, как ты подходишь к делу. Из всех офицеров ты один всё ещё не надоел мне, — Адам признал это так, будто говорил сам с собой. — Странно, но факт, — он кратко покивал головой. — Ты мне нужен тут как бравый немецкий парень, я не хочу, чтобы тебе что-то мешало. Понимаешь меня? — Понимаю. Генри пребывал в глубоком раздумье, пытаясь подобрать нужные слова. Он не мог прямо сказать: «Я не желаю этого, отмени приказ». Необходимо было найти верный подход, представить ситуацию так, чтобы Катя осталась здесь. Но мысли путались, не складываясь в связное высказывание. — Я предполагаю, что в феврале мы покинем деревню. Тут ничего не останется. И никого, — Генри печально поднял глаза из-под насупленных бровей. — Я, на самом деле, в какой-то мере даю тебе шанс. Раз у неё есть арийская кровь, то ты сможешь после победы разыскать её в Германии. Я даю ей возможность жить. Или ты желаешь, чтобы она умерла после Рождества на этой земле, но рядом с тобой? — Наши желания тут нихрена не значат. — Именно! — Я выслушал тебя, Адам? — Что? — Я выслушал тебя. Дай и мне высказаться, — Генри поправил темно-русые волосы и выпрямился, сидя на скамье. — Я и в правду не хочу воевать, не хочу даже как сейчас — сидеть в тылу. Но от меня это не зависит. Я думаю, ты можешь в любой момент запихнуть меня в штрафбат под Сталинград за мои упаднические настроения, но я никогда не нёс их в массы. Я всегда, как ты заметил, выполнял приказы, не задавая лишних вопросов. Эта девушка никогда не была тому помехой. И я скажу тебе правду, как другу: если бы её тут не было, я бы вряд ли вернулся с отпуска. К удивлению, Адам не выдал ни одной реакции на его слова, но Генри и без того не боялся произнести их вслух. Это действительно было последней попыткой. — Я шел к тебе сюда и по дороге думал: предложить тебе деньги, имущество, теплые вещи, что? У тебя всего этого в разы больше, чем у меня. Я ничего не могу тебе дать за свои просьбы. Абсолютно ничего. И мне нечего у тебя просить. Просто пойми, я буду так же исполнять приказы, буду служить Рейху, но эта девушка нужна мне рядом. — Ты меня не слышишь? — перебил его лейтенант. — Её придется убить уже в феврале. Но я могу дать ей возможность жить в Германии! — Адам, она нужна мне тут, мне не нужна мысль о том, что она где-то там. Я остаюсь в здравом уме и принимаю всю эту херь вокруг только потому, что знаю — вечером вернусь к ней, ты понимаешь? Она не нужна мне в Германии. Я не возьму её в жены и не собираюсь строить с ней будущего, но, пока я тут, дай мне возможность быть с ней. — Ты сам просил сообщить, когда мы покинем деревню, разве не для того, чтобы успеть спасти девку? — Нет. Я выполняю все приказы без сомнений и колебаний, ты и сам знаешь это. И нарушать их из-за русской бабы не собираюсь. Я люблю свою страну. Но она дает мне единственную отдушину! — Хватит этих соплей... Генри, поклянись мне, что сейчас будешь честен. Я невероятно хочу уснуть, и эта тема мне надоела. — Клянусь, — уверенно заявил Генри. — Когда придет распоряжение, и я скажу о нём на собрании. Когда нужно будет уничтожить деревню, что ты сделаешь?  Адам внимательно вгляделся в уставшие глаза Генри, и тот сразу незамедлительно ответил: — Моя рука столько раз спускала курок без моего желания, что я давно понял, что убью Катю без промедлений, даже если этого не исполнит Йенс. Не буду скрывать, я буду страдать после этого. Но я сделаю всё, что от меня потребуется. В этом я давно уверился. — И что ты сделаешь, если я откажу тебе в просьбе? Генри чуть задумался, бегая глазами по комнате, и ответил: — Переночую у сослуживцев. Я не хочу видеть, как она уйдет. Но мешать твоим приказам не собираюсь. — Я тебя услышал, — отозвался Адам, его голос звучал как приговор. Тишина, повисшая между ними, давила на нервы, словно смертельная угроза, заставляя сердце биться с удвоенной силой. Генри дышал неровно, его грудь вздымалась, а Адам ощущал это напряжение, словно оно было его собственным. Они избегали взгляда друг на друга, в этом молчании крылась затаенная правда. Лейтенант лишь взвешивал все за и против, осознавая, что погоны с серебряными полосами, которые он носил с гордостью, однажды приведут его к таким решениям, о которых он и не думал. Решения, которые казались ему судьбоносными, заставляли его завидовать простому рядовому солдату, не обремененному подобными муками. Он понимал, что от этого выбора зависит, останется ли рядом с ним последний друг, единственный человек, способный понять его. — Тогда иди домой, — наконец произнес Адам, его голос был холоден, как зимний ветер. — Домой? Или к друзьям? — уточнил Генри низким от напряжения голосом. — Иди домой, Ридель. Ещё одно донесение, и, клянусь, я вздерну вас обоих. Ты уяснил? — Адам. — Что? — лейтенант устало поднял глаза. — Ты лучший человек, которого я встречал здесь, — искренне высказался Генрих и тут же вышел. Когда он покинул дом, его охватило невероятное чувство облегчения, словно долгое время его тело было зажато под тяжёлыми бетонными плитами, и вдруг их резко убрали. Тревожные мысли всё ещё не покидали. Он продолжал думать о Гансе. Гнев утих, и теперь, шагая по деревне под внимательными взглядами патрулей, Генрих размышлял о том, что могло побудить его друга так поступить. Почему он сделал это? Никакой выгоды ему от того не было. Генри пришлось оторвать Катю от заснувшей на её коленях Даши, которую она размеренно гладила по волосам. Его вмешательство было резким и порывистым. Даша тут же проснулась, налетела на него с вопросами, в то время как Катя даже не поинтересовалась, где он был. Даша активно старалась перевести его внимание на себя, чтобы Генрих не заметил отсутствие Димы в доме. Она расспрашивала его о том, уедет ли Катя. Когда Генри чуть лукаво объявил, что девушка остаётся, то её подруга, казалось, искренне ликовала. На лице Кати же не дёрнулся ни один мускул, она бесстрастно глядела на него, будто ей это было вовсе не важно. Даша схватила его руку и сильно пожала её, кидая на Генри взволнованный взгляд. Она лишь произнесла: «Спасибо». Катя не говорила ему ни слова. Даже когда они уже были дома, девушка молчала. Генри тихо спросил её, пока снимал с себя теплые вещи: — Ты не рада? — слова его казались более раздраженными, чем ему того хотелось бы. — Я не просила тебя помогать. Катя злилась и тихо накапливала в себе странную нервозность. Все негативные эмоции она вытесняла на Генриха, хотя обращены они были в сторону своей же слабости, никак не сравнимой с возможностями человека, стоящего перед ней. Её бесило, что Генрих мог так легко справиться со всеми проблемами, в то время как она только и могла, что смириться с происходящим. — Я зря старался? — Генрих поставил стакан с водой на тумбу и сел на кровать. Поправляя волосы, он заметил, как те начали чуть кучерявиться. Пора было стричься. Зря он не подумал об этом в отпуске. Ридель аккуратно глянул на Катю. Он был расстроен, ведь ожидал совсем не той реакции. Может, она и в правду хотела уехать? — Ты старался ради себя, — раздраженно ответила она, получше укрываясь одеялом. — Ты сам решил, что мне нужно остаться. Потому что ты сам хочешь, чтобы я осталась. Но ты и не подумал ничего не спросить у меня! Может, я не хотела, чтобы ты помогал? Её эмоции воспылали, и она раздражалась самой себе оттого, что даже не может сказать обыкновенное «спасибо». Простое слово, но оно никак не выходило, прячась за её собственными предрассудками и ложной гордостью. — То есть, мне одному было важно, чтобы ты была рядом? Катя сгорала от желания ответить: «Да, одному». Но, осознавая, что это были бы лишь слова, полные эмоций, сдержалась. В теплом свете комнаты повисла тягостная тишина. Катя пыталась собрать разбросанные мысли. Потеря Димы, страдания Даши, воспоминания о Ксюше, увезенной в Рейх, и нападки лейтенанта из-за Генриха — всё это неистово разжигало её раздражение и тревогу. Все беды, все несчастья, все горести, выпавшие на её долю из-за немцев, она сводила к одному лишь Генриху, будто он был центром всех несчастий. Она знала, что не он виновен в этих бедах, но чувства не поддавались укрощению. Наконец, желая сменить тему и найти успокоение, она спросила: — Зачем ты отвёл меня к Даше? Зачем  было вмешивать её в это дерьмо? Генри вздохнул и лёг под одеяло, так далеко от Кати, что их тела не соприкасались. Мысли о произошедшем терзали его: Ганс, Адам, Катя. Казалось, все вокруг решили напомнить ему, что он — никто. И понятия дружбы и любви здесь не имели значения. Советская земля не была местом для таких чувств. Ему хотелось бы уснуть в одиночестве, но комната, где прежде жил Карл, оставалась нетронутой, и Генри не решался нарушить этот почтенный покой. Тем более теперь, когда он узнал правду. Карл никогда не упоминал о том, что поведал обо всём Адаму Адаму, и тот знал о Кате. Лейтенант не трогал её только лишь благодаря вмешательству Карла, и это разнилось со всеми его представлениями об этом человеке. Приходилось немного пятиться к краю кровати, чтобы оказаться дальше от Кати. Не чувствовать тепла человеческого тела рядом, пытаясь представить, что он один. Генри так задевали её слова, что он искренне пожалел обо всем, что сделал сегодня, что вернулся до её отъезда. — Так было нужно, — коротко ответил он, желая отвязаться от разговора. — Имей совесть хотя бы рассказывать мне о своих планах. До того, как будешь бешено бегать по всей деревне. Я серьезно! Чего ты молчишь? Я не имею права знать? — Катя повысила голос, и ярость в ней нарастала с каждым словом. Долгие секунды тишины, казалось бы, давали им время обдумать сказанное, но на деле лишь отдаляли их друг от друга, создавали напряжение, бурлящее по венам. — За домом могли следить, если бы у меня не получилось. — И что? — с непониманием выпалила Катя. — Что бы это изменило? Генри, охваченный гневом от её глупости, резко повернулся к Кате, его голос прорезал тишину, и она вздрогнула: — Если бы Адам не разрешил тебе остаться, мы бы ушли. После короткой паузы она, метаясь взглядом по комнате, спросила: — Что значит «ушли»? — её шёпот контрастировал с его криком, создавая ощущение, будто она вовсе не произносила слов. Генрих уже не прислушивался к её словам, его гнев закипал, как бурлящий котел. Он никогда не чувствовал себя таким подавленным; жалость к самому себе, как вязкая субстанция, расползалась по его мыслям, превращаясь в обыкновенную злость. Он всё ещё должен был оставаться сильным, быть мужчиной рядом с ней, поэтому о жалости к себе не могло быть и речи. Он закатил глаза от её слов и тяжело выдохнул, отводя взгляд. — Даже странно то, как тебе неважно, будем мы рядом или нет. Знал бы раньше — ничего не делал бы. Я думал, для тебя имеет значение, что я выбираю тебя. Катя повернулась на спину.  Неужели он действительно готов дезертировать?  Она на мгновение умолкла, приводя мысли в порядок, собирая разрозненные кусочки своего внутреннего мира, рассыпавшиеся от всплеска дурных эмоций. Вся её злость, исходившая из страхов и неуверенности, начала утихать. Катя ощущала себя ничтожной и пыталась подавить эти чувства своим безразличием. Прикусив губу, она вдруг ощутила сильное желание извиниться. В круговороте событий она не заметила, как важно Генри было услышать её благодарность. Резкий прилив стыда и вины, сковывающий её, разлился по всему телу, не позволяя вымолвить ни слова. Генрих отвернулся и погрузился в размышления об Адаме, стараясь думать о чём угодно, только не о Кате. Больше не думать. Это требовало огромных усилий. Нет ничего сильнее влюбленности: она окутывает разум цепями, вгрызается в плоть и не даёт сделать ни вздоха, забыв о ней. Казалось, Катя сидит в каждом уголке его мозга, контролирует каждую извилину, отравляет его и загоняет в угол. От этого иногда казалось, будто он вовсе сходит с ума. Генри прижал голову к подушке. Никогда прежде ему не приходилось так много лгать, как сегодня. И в действительности жаль, что Адам, так того не заслуживающий, глотает эту ложь порциями. Переживания из-за случившегося не давали ему провалиться в сон. Созданный им мирок, который он любил и к которому стремился вернуться, был беспощадно разрушен. Сломанные надежды втаптывали его заботы и переживания в грязь. Даже предательство друга не так повергло его в шок, как безразличие любмой. Те, кому он доверял и ценил больше всего, вмиг отвернулись. Карл, которого Генрих презирал, которому не доверял и сторонился, неожиданно оказался самым верным соратником. Этот мирок резко перестал быть черно-белым. Он больше не понимал, на кого мог надеяться, а с кем следовало быть осторожнее. Чем движимы все эти люди? О чём каждый из них думает? Как всё пришло к этому? Глупый инфантилизм подсказывал ему, что существует тонкая возможность удержать в своём мире и вражескую любовь, и противостоящую ей дружбу. Подобная детская и нелепая мысль, безусловно, никогда не возникла бы, не угоди он в объятья собственной наивной иллюзии, напрочь лишившей его возможности отличить друзей от врагов. Он задумался, а имел ли право расценивать поступки близких ему людей, не зная их, как себя самого? Была ли в нём та добродетель, что он безукоризненно требовал от них, связав немыслимыми обязательствами, для которых вовсе не было оснований? В каком-то смысле это всё даже помогло ему, освободило от оков этой детской фантазии, выставляющей однозначные роли всем вокруг. Не ясно, какую роль в их собственных жизнях он играл, был ли для них предателем или верным другом, и стоило ли заботиться об этих неподвластных его уму вещах. Нет, не стоило — дело вовсе безвыходное. Главное, что все повели себя честно. Честно не к нему, а к самим себе. Он вдруг ощутил, что позволял всем вокруг помыкать собой, так как он сам же навешал на себя клеймо, сближающее их. Вероятно, ему стоило бы задумываться лишь о себе, не ожидая от других того, что приписывала программа в голове. Сегодня этот алгоритм окончательно был сломлен, он сгнил, утопая на самом дне его крошечного картонного мира. Генри зарекся впредь быть честным перед собой и не обременять разум размышлениями о том, как было бы лучше другим, выводя вперед только свои собственные цели, свои желания и свои прихоти. И если случайно — как же иначе? — они столкнутся с чужими, то простейшее отношение врага к врагу будет лучшей и естественной заменой тому, чем он руководствовался до этого дня. Его представления о досрочном возвращении с отпуска казались такими сладостными, что в контрасте создавали в его мечтах темную непроходимую брешь. Катя склонила голову и уставилась в затылок Генриха. Протянула руку, вытягивая её вперед, и тыльной стороной ладони погладила его темные волосы, но он никак не отреагировал, и девушка опустила виноватый взгляд. Они молча лежали так долго, что тишина стала привычной, но ей не суждено было прожить долго. — Ты правда был готов всё бросить, чтобы уйти со мной? Генрих раздраженно нахмурился и вновь развернулся к Кате. — Ты действительно считала, что брошу тебя? Думала, я позволю тебе так легко уехать от меня? — он чуть замолчал, осуждающе глядя на неё, и продолжил: — Знаешь, когда я полюбил тебя, то считал самой незаурядной и умной. Но как же мы все ошибаемся, правда?