LVII

К первым числам ноября снежный покров окончательно утвердился на земле и больше не таял. В каждой льдинке ощущалась тяжёлая тень надвигающихся трудностей. Вскоре поставки продовольствия станут затруднительным процессом, натиск иванов усилится, и контролировать появление новых партизанских отрядов будет сложнее. Промерзшая почва вызвала затишье и в самих людях: жители реже выходили на улицу, и деревня будто вымерла. Недавний натиск холодных ветров разогнал всех по тёплым домам. Ранние заходы солнца по вечерам требовали больших затрат керосина на лампы, что горели теперь много чаще. Снег на безжизненной широкой улочке отражал желтоватый отблеск из маленьких оконц. От каждого дома ввысь устремлялся дымок, завиваясь в своём восхождении к тёмному чистому небу. По прошествии времени все обиды и разногласия улеглись, возвращая всей троице — Кате, Йенсу и Генри — прошлую размеренную жизнь. Квартирующиеся в доме Кати немцы стали обыденностью. Больше не возникало мыслей, что без них было бы легче. Уже вовсе позабылось, как это — без них? И, словно погода, их собственные жизни стали более сонными и тихими. Череда сменяющихся дней, ничем не отличающихся друг от друга, вереницей утянула Генриха в крайнюю скуку. Он надеялся разогнать её беседами с лейтенантом, но всё напрасно. Кто бы мог подумать, что Генри и Адам смогут сдружиться? Странным образом они начали понимать сокровенные мысли друг друга, разглядывали зерно каждого чувства. Трагичное было им в усмешку, благостное — в грусть. Они разузнали друг о друге всё, что хотели, а сверх того приводило к унынию. Генрих в их разговорах, говоря открыто, более обращал внимание на кружащиеся за окном хлопья снега. Оттого стало скучнее прежнего, и он потерял всякую надежду. Краткие мгновения его переглядок с Гертой в кабинете фон Вицланда забавляли. Иногда он искал в этих голубых глазах спасения от своей меланхолии, но, изо дня в день наблюдая пылающие огнём глаза Кати, когда она болтает без умолку о несущественных вещах, наблюдая её живую улыбку, её страсть и трепет в моменты близости, Генри отпускал от себя наивную мысль, что одни глаза можно променять на другие. Любовь Герты, что он, без сомнения, мог бы получить, ничем бы не отличалась от любви русской девчушки. Но её холодность, мнимая недоступность и брезгливость так же в конечном счёте стали бы привычными и наскучили. Днём ранее у Генриха всё же произошло занимательное событие. Мелочь, которая смогла воспалить его любопытство. Так и не налаженная радиосвязь требовала получать приказы напрямую, в письменном виде, и молодой Вильгельм уже в который раз направлялся прямиком в Могилёв за кучей макулатуры, что никак не влияла бы на положение дел ни на фронте, ни в тылу. Прознав о пристрастии Адама к фотографии, Генри внимательно покрутил прозябающую без дела камеру, которую лейтенант бережно припрятал в своём шкафу. «Agfa Isolette» — произведена в Мюнхене, он сам пользовался такой. Компактная и легкая, с металлическим корпусом и хромированным покрытием. В тридцать шестом отец покупал такую за семьдесят девять марок. Генрих наказал Вильгельму приобрести в городе тридцатипятимиллиметровую плёнку, сульфит натрия, соляную кислоту, любой фиксатор и проявитель. Вильгельм только кивнул в ответ, хоть и вовсе не знал, где сможет всё это раздобыть на выделенные Риделем деньги. Решил разбираться уже по прибытии, не создавая лишних проблем. Вернувшись, парень вручил Генри не только презенты для лейтенанта, приобретенные чуть ли не в разных частях города, но и некое письмо, адресатом которого значилась Катя. Получая письма для солдат, Вильгельм заметил знакомый адрес на конверте: именно туда он отвозил их, в ту квартиру на Большой Садовой. Сначала Генри посчитал это шуткой, но, поближе разглядев конверт, изрядно удивился. В письме не было указано имя отправителя. Это породило множество вопросов и догадок: кто мог написать ей в такое время, когда между русскими не было и не могло быть никакой переписки? Внезапно его охватила лёгкая злость. Уже дома мысли о неизвестном отправителе не давали покоя. В голове рождались невероятные предположения, и он чувствовал, что что-то важное ускользает. Странное чувство ревности и любопытства побудило его вскрыть тревожащее его письмо. Под конвертом с немецкой почтовой маркой — что удивительно — скрывался полностью исписанный по-русски лист бумаги. Отправителем была, по-видимому, подруга, которую, по словам самой Кати, отправили на работы в Рейх. Вести были весьма приятные. Даже хорошие по современным меркам. Эта Ксюша ни на что не жаловалась, а наоборот, хвалилась своей новой жизнью. Ещё бы, в Германии не было проблем с едой, не было частых авианалётов, бомбардировок и тех лишений, что эта девушка могла бы испытать здесь. Сложив бумагу обратно в конверт, он надёжно его припрятал, надеясь вручить Кате позже. Она наверняка обрадовалась бы столь доброй вести, так что Генри решил попридержать его, как козырь в рукаве. Жизнь Риделя, казалось, налаживалась, ведь от трудных дней скучать ему бы не пришлось. И всё же с Гансом их отношения так и не вернулись в привычное русло: бывшие товарищи ни слова не сказали друг другу с последнего инцидента. А Вильгельм, всё время проводивший рядом с Гансом, стал редким собеседником. Генри старался паренька не тревожить, желая не подвергать друга неудобному выбору. Вильгельм это замечал и отчасти был благодарен за возможность не разрываться меж товарищами. От своего безделья Генри даже помог Даше в утеплении окон. Конечно же, по просьбе Кати. Шагая вместе домой после недолгой помощи, она трепалась о чём-то неважном, яро жестикулируя и размахивая тёплыми варежками. В темноте её волосы казались бронзовыми. Щеки раскраснелись от мороза. Он растапливал печь, сидя на маленьком табурете, и когда последнее полешко было аккуратно сложено, Генри вытащил из карманов три небольших упаковки, рассматривая в руках. Катя, оставив ужин на столе, мягко обвила его руками и прильнула к спине. — Что это? — Фотопленка. У Адама камера лежит без дела. Не знаю, что ещё ему подарить, — чуть грустно проговорил Генри. — День рождения? — поинтересовалась Катя, вскидывая брови. — Да. Был. Праздновать не стал. Сказал, полно работы, — Генрих обвил рукой её голову и чуть притянул, целуя в ещё холодную щеку. — Не знаю, когда он в последний раз спал. Готов поспорить, бюрократия сведёт его в могилу раньше Красной армии. — У тебя тоже бывает много работы по ночам, ты ведь справляешься, — она чуть вскинула бровь. Генри приподнял уголки губ и усадил Катю к себе на колени. Он смотрел на неё как на ангела, посланного ему сострадательной судьбой. Несмотря на перманентную тоску, лишь с ней он чувствовал себя более живым.  Она провела ладонями по его лицу и улыбнулась, Генри тут же накрыл её губы своими, крепко ухватываясь за спину, прижимая ближе к себе. Мысли тут же опустели, ощущалось лишь тепло от разгорающейся печи и её мягкие губы. Она должна была рождать в нём чувства нежные и трепетные, но чаще её вид побуждал к низменным, инстинктивным и животным проявлениям. А животные не чувствуют скуки. Опустив руку на её ногу, он медленно провёл вверх, поднимая тёплую юбку. Только их поцелуй стал жарче, Катя тут же поднялась, поправила одежду и коротко процедила: — Я не хочу. Генрих ухмыльнулся и поднялся вслед за ней, вымыл руки от древесных опилок и тщательно вытер. Он посмотрел на стол и, к своему неудовольствию, заметил, что еда стала всё однообразней и проще. Оттого и вкус её оставлял желать лучшего, но Катя явно не могла с этим ничего сделать. Она лишь улучшала то, что ей давали. От вида уже надоевшей гречневой каши аппетит не разыгрывался. Катя поправила волосы, стоя к нему спиной, и склонила голову, пытаясь вытереть со стола следы утреннего кофе. Хоть и кофе это было назвать сложно. Генри тяжело вздохнул и охватил её, вжимаясь руками в деревянный обеденный стол. Она тут же повернулась и побегала блестящими в свете лампы глазами по его довольному лицу. Задержала взгляд и попыталась проскользнуть, высвобождаясь, но он опустил руку и крепко прижал её к себе. — Я. Не. Хочу. Генрих улыбнулся и накрыл её губы своими, уже через пару секунд она запустила пальцы в его тёмные волосы, скользнула по затылку и сильнее прижала к себе. Наконец-то их желания сошлись. Генри мог присоединиться к той силе, что управляла им, мог воспользоваться её телом, но не мог управлять им. Но имел возможность чистосердечно, безумно и радостно сгорать от нетерпимости точно такого же свойства. Катя была полностью согласна с ним, солидарна с каждым движением и желанием.  Иногда их поцелуи казались ей чем-то неправильным. Они не были нежны друг с другом, не были ласковы и трепетны. Оба охватывались дикостью и буквально за секунды впивались друг в друга, переплетая языки. Это ощущалось более страстно, чем секс, более интенсивно, чем натиск русской зимы, более интимно, чем сама ночь. Ещё раз грубо дёрнув к себе и крепко сжав девушку в своих объятьях, он ухватился за её бёдра и тут же приподнял, она сцепила ноги за его спиной и крепко ухватилась, не разрывая поцелуй. Уже через мгновенье они оказались в тёмной спальне. Генри навалился над ней, отстранился и, смотря в глаза, тихо спросил: — Ты всё ещё не хочешь? Катя отрывисто отдышалась и едва ощутимо прикасалась пальцами к его талии. — Не хочу. — Ты всегда это говоришь, — усмехнулся мужчина, склоняясь к её шее. За то время, пока они позволяли себе наслаждаться друг другом, Генрих научился различать каждое её слово, каждое желание и каждый вздох. И была четкая, незыблемая грань между «не хочу» и мнимым желанием отстраниться. Они, наконец, сменили роли, и Катя больше не пыталась управлять им, позволяя Генри возглавить процесс, руководить и командовать. Ей и самой, как он замечал, это нравилось. Напускная уверенность испарилась, отдавая ему бразды правления. Она пыталась защититься под этой устойчивой маской решительности, и как же Генри ликовал, когда Катя сама скинула с себя эту роль, отдаваясь под его власть. Это было тайным откровением, самым глубинным доверием. И он с радостью принимал это сокровенное знание. Первый едва уловимый неровный выдох он услышал, уже целуя её живот и спускаясь ниже. Она резко приподнялась и начала снимать с себя кофту, пока мужчина стягивал юбку. Генрих медленно рассмотрел каждый сантиметр её тела, проводя глазами снизу вверх. Катя смотрела на него с глазами испуганного зверя, и только он знал, что под ними скрывалось хищное животное. Но лишь ему позволено было видеть этот взгляд. Генри скинул с себя свитер, и она осторожно провела кончиками пальцев по уже зажившим ранам, по уже привычным мелким шрамам, что из раза в раз ужасали и завораживали. Казалось, ранения просто не имели права находиться на столь красивом теле. Но и они не были лишними, только дополняли, делали его особенным. Он запустил руку в её волосы и прижался щекой к лицу. Размашистое и крепкое прикосновение к её телу требовало прикоснуться как можно больше, он желал касаться каждой частички этой нежной кожи. Её мягкость в его грубых ладонях воспаляла фантазию. И вот с её губ слетел первый стон, затем ещё и ещё. Сознание туманилось так, будто между реальностью и ощущениями плотно держалась дымчатая пелена. Он наблюдал за её нагим телом сверху, сбоку, затем её прикрытые глаза оказались прямо напротив его собственных. И этот взгляд, эти приоткрытые губы, сладкий звук — то, что нравилось ему больше, чем простые физические ощущения. Ясные признаки того, что она получает удовольствие, становились всё более желанными, нежели личное наслаждение. С лёгкой улыбкой он наблюдал, как она одевалась. Это было много более притягательно, чем нерасторопные быстрые попытки раздеться. Красота скрывающегося тела, манящая недоступность и сводящие с ума движения, исполненные четкостью жестов. — Пятнадцать, — четко произнесла девушка. — Что? — Пятнадцать, — более настойчиво проговорила Катя. — Боже, — Генри потянулся к своей тумбе и быстро нашарил две купюры, протянул их Кате, и та тут же прибрала их к себе. — А я думал, у нас всё по любви. — Любовь — это не то, что мы получаем, а то, что готовы отдать, — она быстро поцеловала его в щеку и вышла из комнаты. — И я люблю тебя, mein Schatz, — послышалось из горницы. «Моё сокровище». Она совершенно недавно начала так называть его по любой возможности, но всегда наедине. Генри быстро оделся и вышел вслед за Катей. И вот она снова движется легко и естественно, и вот к Генриху снова возвращается циничная способность трезво мыслить, обременяя его новыми приступами тоски по недавнему забвенью. И дни тянулись за днями, позволяя ему забыться лишь в моменты порочных удовольствий.