LVIII

Дождавшись того часа, когда оба немца — Йенс и Генри — уйдут в очередной патруль, прочёсывая лесные дебри, Катя тут же направилась к подруге. С умоляющим взором и полная надежд, она просила её приготовить пирог, предлагая взамен все оккупационные марки, что вручил ей Генрих. С явным недовольством Даша всё же принялась за работу. Не обладая искусством приготовления столь изысканных блюд, Катя уселась за пошарпанным деревянным столом, перебирая в руках плотную льняную скатерть, и лишь наблюдала за хлопотами. Время, словно злая шутка, тянулось мучительно долго, и вот, когда стрелка часов указала на шесть, солнце, словно уставшее от своего блеска, заметно потускнело, унося с кухни тот холодный свет, который и без того едва пробивался сквозь окна. — Ты думаешь, он согласится? — спросила Даша, протыкая тесто, проверяя на готовность. — Лейтенантишка только недавно хотел избавиться от тебя. — Он дружит с Генрихом. Даже если и откажет, не думаю, что его разозлит простая просьба, — Катя поднялась с места, усиленно разгибая затекшие ноги. — Он кажется мне неплохим человеком. — Этот их главный в столовой всегда такой серьёзный, весь из себя. Последние несколько моих смен он заставлял тащить еду прямо в его кабинет, — заметила Даша, отвернувшись от печи и поджав губы. — Выскочка. — Генри упоминал, что у него много работы. — Да какая у него работа? Приговоры подписывать? — Даша помотала головой и выдохнула. — Для них наши жизни — записи на бумажке. Оставить бы тебе эту затею... — Нет, всегда может оказаться поздно. С осторожностью Катя несла ещё горячий пирог в военную администрацию, которую все деревенские жители по-прежнему называли школой. Исполненная решимости, она сказала солдатам на входе, что лейтенант сам попросил доставить ему еду в кабинет, воспользовавшись информацией от подруги. Её тут же пропустили. Каково же было удивление Кати, когда, переступив порог, её взору предстал Адам — не привычный, не идеальный немецкий солдат с изящной выправкой, каким она видела его ранее, а растрёпанный, с расстёгнутым и слегка мятым кителем. Волосы его казались отросшими, он поправил их, приглаживая назад, чтобы те не лезли в лицо, но пара светлых прядок всё же выпала обратно. Глаза его были не сдержанными и серьёзными, а будто полными безумия. Он взглянул на девушку так, словно в кабинет ворвался русский солдат с винтовкой, направленной на ему в голову. Катина решимость испарилась, но она не согласна была отступать. Она с осторожностью раскрыла несколько полотенец, укутывающих пирог, и комната наполнилась приятным запахом сладкой выпечки. Молча поставив его на стол, она выпрямилась и вздохнула, прежде чем произнести: — Герр лейтенант, это вам, — она хотела бы продолжить, но Адам тут же вскочил, схватил пирог и поставил его на свой стол, желая насладиться, не отрываясь от работы. — Передай Риделю мою благодарность, — он махнул рукой, жестом провожая Катю, но она застыла и боялась продолжить говорить. Лейтенант тут же оторвал кусочек и принялся есть. Катя будто наблюдала перед собой совершенно другого человека. На момент ей показалось, будто фон Вицланд пьян, но никакого соответствующего запаха в помещении не ощущалось. — Это не от Генриха, герр лейтенант. У меня есть к вам небольшая просьба. — Хотите меня отравить? — перебил Адам. Он вскинул брови, пережевывая, отклонился от стола и внимательно уставился на неё. Отравить? Катя мгновенно ощутила внутреннее напряжение, и в её сознании промелькнула мысль о Карле. Адам не мог знать об этом, никак не мог. Она сжала ещё теплые полотенца в руках, затем заставила себя улыбнуться, опустила глаза и попыталась отшутиться: — Не сегодня, герр лейтенант, — она нервно сглотнула. — Генрих сказал, у вас есть камера. Я бы хотела попросить у вас сделать несколько кадров моего дома, — Катя вытащила из карманов несколько упаковок с фотоплёнкой популярной в Беларуси марки «Свема» и химикаты для проявления негативов. Она стащила их ночью у Генри. Тот так крепко спал, что даже не услышал скрипучей дверцы его прикроватной тумбы. Адам пару раз кивнул и странно расширил глаза, что показалось ей благоприятным знаком. — Я даже могу помочь вам с работой, если это нужно, — выпалила она, заметив русско-немецкий словарик у Адама на столе. Такими же словарями они пользовались они в школе для перевода, и каждый из них, с мелким шрифтом и истрепанным серым переплетом, навевал в душе тёплые воспоминания о безмятежных днях юности. Фон Вицланд, погружённый в свои размышления, вряд ли мог быстро сориентироваться: словарь, столь привычный для носителей русского языка, не был предназначен для его немецкой души. Адам, почесывая затылок, едва заметно вздохнул. Инстинкты не позволяли ей и шевельнуться, сосредоточив всё внимание на реакции лейтенанта. Нервозность охватила её, и в глубине души возникло непреодолимое желание сбежать, а не ждать заветного ответа. Когда он поднялся на ноги, она чуть отпрянула назад, готовая в любой момент выбежать за дверь. Адам, схватившись за стопку потрепанных листов, небрежно скинул их на стол перед собой, так же поступив и с чистыми листами, и с карандашом. — Переведи каждую страницу на немецкий, — он указал на исписанные листы. — Но за тобой это будут проверять. Нет смысла объяснять, чего тебе будет стоить неточность. Катя взглянула на листы и вспомнила, что подобные — измятые, скомканные и желтоватые — приносил Дима от партизан. Чуть приблизившись, она уверилась, что это было именно то, о чём она думала: сводка о положении на фронте отдельных бригад, количество вооружений, человеческих потерь и припасов. Интересно, одну из них мог написать именно он? Может, они изъяли их у него же? Дима. Как давно она не вспоминала о нём... Если бы он только знал, как она проводит свои дни, то возненавидел бы пуще прежнего. При воспоминании о друге внутри неё разразилась буря. Она не чувствовала себя виновной за связь с немцем, но понимала, что именно сейчас должна будет переступить ту черту невиновности, выстроенную из собственных моральных принципов. Как она могла предать всех, кто сейчас сражался. Предать Диму, переводя сводки, которые могли быть использованы против её же народа? В сердце закралась тень сомнения, охватывая всё её существо. Каждый лист, будь он простой бумагой, ничего не значил, но эти... Это были судьбы людей. И если, как и сказала Даша: «Наши жизни — записи на бумажке», это станет истинным преступлением. Её охватило чувство безысходности: как можно взять на себя столь тяжелую ответственность? Это было как предательство, как удар ножом в спину тем, кто верил в победу. Немного поразмышляв, она села за стул и неуверенно взяла карандаш в руки. Если это не сделает она, то за неё этим займётся Генрих или та медсестра, говорящая по-русски. Какой смысл был сопротивляться и отказывать, когда это было бы опасно и бесцельно? Как-то раз Генри говорил: «Я первым берусь исполнять приказы, не колеблясь, потому что нет смысла сопротивляться. Откажусь я, и это тут же сделает кто-то другой. Так, какой смысл?». И в самом деле, какой смысл? — Так что насчет фотографий? — боязливо уточнила девушка. — Решим это. Завтра или в другой день, — он быстро ухватывал кусок за куском, пока не продолжил говорить с набитым ртом. — Да! Если сведения, что у тебя в руках, выйдут за пределы этого кабинета, тебя повесят. Катя опустила взгляд и нервно сглотнула.  Вчитываясь в текст, несмотря на все отговорки, в ней нехотя поднималась борьба с самой собой. Карандаш, казалось, жжёт её ладонь, словно напоминание о том, что её выбор — это не просто слова, а вероятные судьбы. Трепет в сердце заставлял сомневаться, и она понимала: каждое слово, которое она напишет, будет отголоском её преданности или измены. И как только Адам мог доверить ей подобное... Катя принялась за перевод, параллельно вчитываясь в каждое предложение. Где-то на фронте ситуация казалась плачевной, где-то, наоборот, немцев гнали обратно на запад, отбивая захваченные территории. Представив в голове карту и совместив названия известных ей населенных пунктов, стало ясно, что Красная армия не появится в Горянах ещё долго, а учитывая приближающуюся зиму, их освобождение от оккупантов казалось вовсе невозможным. Она нашла в этих сведениях некое успокоение. Если красноармейцы будут слишком близко, то деревню попросту сожгут. Немцы никогда не оставляют мест, которые вынуждены покинуть, целыми. Как и жителей.  Катя ещё не знала, что решение об уничтожении было уже давно принято: Генри так и не решился рассказать об этом. Работа казалась легкой, когда девушка только взялась за перевод, но каждый новый лист вносил трудности. Она часто забывала нужное слово и отчаянно пыталась вспомнить. В школе они не изучали военных терминов, поэтому некоторые фразы ей самой приходилось искать в стареньком словаре. По прошествии трёх часов голова нещадно загудела. Адам то и дело похихикивал, вскидывая брови. Смех этот звучал без причины, и каждый раз Катя чуть вздрагивала. Ничего не происходило, он веселился от собственных мыслей, пока девушка сдерживала испуг. Лейтенант выглядел крайне уставшим, но ни на миг не отрывался от дел. Что-то записывал, откидывал в сторону и брался за новый лист. Когда за окном стало совсем темно, и текст на листах стал едва различим, Катя обратила взор к Адаму. Он в том же ритме продолжал что-то безостановочно читать, но для девушки буквы слились в бесформенную массу. — Герр лейтенант, мы можем продолжить завтра? — произнесла она с легким трепетом в голосе, встречая его взгляд, полный удивления, и тут же постаралась оправдаться. — Я совсем ничего не вижу. Адам поднялся. Поставил рядом с Катей лампу и, поджигая фитиль, наполнил кабинет тусклым, желтоватым светом. Пламя, танцуя в своем неистовом порыве, металось из стороны в сторону, и тени их, словно ожившие существа, начали играть на стенах. Катя не отрывала глаз от фон Вицланда. Генри уже наверняка вернулся. Она кипела желанием поскорее вернуться домой, но весь вид лейтенанта говорил о том, что он и не думает прекращать. В ответ на её немой взгляд он облокотился на спинку стула, внимательно вгляделся в её лицо и задал, казалось бы, риторический вопрос: — Ты устала? — Катя не успела ответить, как лейтенант забегал по кабинету. — Да, я тоже устал. Его светлые выгоревшие на солнце брови были едва заметны на более загорелом лице. Он схватил два стеклянных гранёных бокала и вышел прочь, оставив дверь открытой. Только тогда Катя отодвинулась от стола, оставляя работу, и грузно выдохнула, но Адам вскоре вернулся и всучил ей бокал с кофе. Всё помещение наполнилось терпким запахом. Сам он выпил горячий напиток буквально за пару глотков. Катя пила осторожно, боясь обжечь язык. Адам достал фотоаппарат и сел прямо напротив. Ямочка на его подбородке едва заметно дёрнулась, пока он с усердием проверял состояние запылившейся камеры. — Она повидала самое начало Восточной компании, — заметил он. — Все польские горы, Беловежскую пущу, озёра. В вашей стране я потратил, наверное, тридцать катушек плёнки. На каждой по двадцать четыре кадра, и это только в первые месяцы. Природа у вас хоть и красива, но весьма не разнообразна. Катя сделала глоток, обжигая горло, и спросила: — А зачем вы фотографируете природу? Девушка чуть поперхнулась, когда вспомнила, как запечатляли на камеру казнь партизан в Могилёве. Она всё больше делала между оккупантами явные различия, чего совсем не хотела. Казалось странным, что некоторые немцы, вроде Адама, хотят запомнить природу этих мест, а другие — те ужасы, что они за собой приносят. — А что нужно фотографировать? Зачем тебе снимки дома? — с искренним любопытством спросил лейтенант. Катя не знала, как может ответить, скрыв правду. Она лишь хотела запомнить его. Запомнить свой дом, пока они его не сожгут. Это было местом, где она выросла. На дверных проёмах были высечены засечки — мама каждый год показывала ей, насколько она выросла. Она имела там свою комнату, своё место за столом. Этот дом был уже родной её частицей, оттого Катя и не могла позволить хрупкой человеческой памяти никогда забыть о нём. — Вы забудете через несколько лет о нашей природе. Будь у меня возможность, я бы хотела сохранить в памяти друзей, события. Собственные счастливые воспоминания. — У меня есть пара фотографий с Шиллером, — лейтенант печально покивал, продолжая крутить миниатюрную камеру в руках. Её слуху была знакома эта фамилия, но Катя всё никак не могла вспомнить, о ком говорил Адам. Нога мужчины под столом заметно подергивалась, и сам он казался ей возбуждённым. В нём не было и капли усталости, хоть вид и говорил об обратном. Катя тоже почувствовала, как усталость начинает отступать. На её место пришли головокружение и крайняя нервозность, не позволяющая сидеть на месте. Хотелось либо продолжить работу, либо болтать, но никак не застыть молча в одном положении. — Я выйду в уборную, — девушка резко поднялась и, пройдя по знакомому школьному коридору, добралась до нужной двери, с силой захлопнув её. Катя отрывисто отдышалась. Слишком много времени она провела рядом с немецким лейтенантом. Эта её взбудораженность распространялась по всему телу, и исходила она, как казалось, от внутренней тревоги. Неужели нахождение рядом с Адамом так разжигало в ней страх, что беспокойство не позволяло оставаться с ним в тишине? Катя со скрипом открыла окно, взяла с наружного подоконника немного снега и растёрла им сначала щеки, а затем и всё лицо. Это немного вывело её из треморного состояния, и девушка вернулась в кабинет. Так они продолжили работу и дальше. Когда Катя заметила на часах уже половину первого, а Адам заправлял лампу уже во второй раз, она задумалась, что ей вовсе не хотелось есть. Даже глядя на оставшуюся половину пирога, вдыхая его аромат, аппетит не приходил, как и усталось. Но вызвано это было вовсе не страхом — Катя даже не заметила, как сама боязнь перед Адамом странно испарилась. — Не хочу больше этим заниматься, — она откинулась на спинку стула и посмотрела в потолок. Она слышала свои слова, осознавала каждую фразу, но они произносились быстрее, чем к ней приходило понимание. — Разве кофе тебя не взбодрил? — спросил Адам. — Да, но... Катя вовремя остановилась, уже почти выпалив, что ей буквально стало скучно заниматься переводом. Фон Вицланд разглядел её повнимательнее: девушка глубоко дышала, играла мелодию пальцами по столу, а взгляд был бесцельно направлен вверх. — Ты хорошо себя чувствуешь? Катя улыбнулась вопросу и поднялась, подходя к окну. Она ощущала столь бурный прилив сил, что его хотелось немедленно выплеснуть, и простой перевод уже не устраивал. Хотелось без умолку болтать, танцевать, кружиться. Бежать, идти, нестись что есть сил, но только не стоять на месте.  Она всё продолжала настукивать мелодию пальцами, и Адам поднялся с места. — Генрих, — сказала она сквозь смех и показала Адаму на окно. Лейтенант тут же вгляделся в темноту сквозь стекло, когда Ридель уже решительно дёрнул дверь комендатуры. Завидев его, он яростно бросил взгляд на Катю. Огляделся испуганным взглядом по всему кабинету, в бешеном темпе погасил лампу, скинул бумаги себе на стол и спешно убрал бокалы. Адам схватил Катю за руку и потянул за собой, но девушке будто было вовсе всё равно. Они зашли в маленькую комнатушку, где директор школы раньше хранил под замком хозяйственный инвентарь. Полная темнота не позволяла разглядеть, куда можно поставить ноги, лопата тут же упала, черенком стукнувшись о дверь. Катя что-то бессвязно лепетала. Адам сцепил ей руки, обхватив, и зажал рот ладонью. Она округлила глаза, но замолкла. Тут же послышалось, как дверь в кабинет со скрипом открылась.  Повисла гробовая тишина. Девушка подметила мысль о том, что происходящее ей вовсе не нравится, но она не испытывала ни единого отголоска страха или сомнения. Её слух уцепился за стук часов за дверью. Слышно было и их неровное дыхание. Катя ничего не могла разглядеть, но всё пыталась глазами найти Адама. Она тихо охнула, когда за дверью послышалось: — Да ты, сука, смеёшься! Катя почувствовала, как грудь лейтенанта вздымалась всё сильнее. Они простояли так, пока не услышали, как дверь с хлопком закрылась, а за окном послышался хруст снега от быстрых шагов. Адам неуверенно расцепил руки. Они вышли наружу, но его взгляд продолжал оставаться ошеломлённым. — Я прошу прощения. Он не должен был тебя такой увидеть. — Какой? — Катя до сих пор пыталась уловить стук часов, пока Адам усаживался обратно в своё кресло. — Я дал тебе первитин, чтобы мы успели закончить сегодня. Катя замерла. Если раньше она не могла понять своего состояния, то сейчас чётко могла осознать, что с ней происходит. Она явно осмыслила сказанное, но ничего не было способно вызвать в ней удивление. Ничего в её эмоциях не тревожило, лишь безграничное желание чем-либо себя занять. Нервно сглотнув, девушка уселась на шаткий стул. Она явно понимала, что натворил Адам, но её мысли, словно ток, нестабильно пробивались сквозь сознание и тут же исчезали. Они пропадали в какую-то бездну, не давая ей четко сообразить. — Господи, — Катя схватилась за голову, уставив локти на стол. — Он бы... Он бы разозлился, — кратко объяснился лейтенант, отрицательно кивая головой. — Я же не знал, что это на тебя так подействует, нужно было положить меньше. Его слова отражались от стен, словно оправдания перед самим собой. Катя взбесилась и яростно глянула в его испуганные глаза. — Меньше? Не нужно было вообще ничего мне давать! — выкрикнула она, даже не замечая, как перешла на русский. — Тихо, — успокаивал её Адам, боязливо бросая светлый взгляд в окно. — Почему вы так боитесь Генриха? — шёпотом спросила девушка, сама заражаясь его вымышленным страхом. — Он мой друг. — Он всего лишь солдат. Адам вздохнул и поглубже вжался в своё кресло. Он знал это состояние, понимал каждую подавленную эмоцию, сам ощущал, как наркотик отнимает чувство страха, подавляет голод и сон. И самым неправильным и разрушительным в этом измененном состоянии могли стать разговоры. Эти таблетки созданы, чтобы отправлять сомневающихся солдат на убой, чтобы спрятать их трусливость и усталость, но не для размеренных речей. Логичнее было бы вышвырнуть девчонку и остаться одному, но его собственный страх перед сказанным был затуманен. Мысль шла прямиком наружу, проговаривалась вслух прежде, чем доходила до разума. Он явно будет жалеть и стыдиться после, но, даже прикладывая усилия, Адам говорил, не успев подумать: — Не хочу, чтобы он отвернулся от меня. Катя на миг нахмурилась, вовсе не понимая такой обеспокоенности лейтенанта, как и его благосклонности к обычному солдату. — Отвернулся? Он даже права на это не имеет. Почему все вокруг так пекутся о нём? Почему вы... — прошептала она. Повисла недолгая тишина, и Катя прикладывала немалые усилия, чтобы не зацепить свой взгляд на движущемся маятнике настенных часов за спиной лейтенанта. — Потому что он воплощает всё то, чем я хотел бы быть, не будь на мне этих погон, — Катя схватилась в сидушку стула и с силой сжала, продолжая слушать. — Генри мечтает о моей должности, а я — о его жизни, — Адам уставился в пустоту, словно разглядывая узор на стене. — У него нет рамок, нет забот, его не обременяет чувство долга. Даже тут, на войне, он без зазрений совести заводит отношения со славянкой, безалаберно относится к нашей чести. Раньше я считал это слабостью, — он чуть кивнул и грузно выдохнул. — А в итоге разглядел то, чего бы сам хотел. Но я не имею возможности оступиться. Нигде. Это очень угнетает, Екатерина. — Все имеют право оступиться, — Катя не отрывала глаз от Адама, внимательно слушая. Лейтенант поднялся на ноги и встал у неё за спиной, глядя в окно. — Все, но не я, — он чуть умолк, цокнул, а затем усмехнулся самому себе. — Я даже думал забрать у него тебя, чтобы его жизнь не была столь прекрасной. Затем подумывал заполучить тебя из зависти к его собственному безалаберству, — Адам едва дотронулся до пряди её волос и всмотрелся, как она тихонько падает с его руки. — Но эти мысли я быстро оставил. Он вздохнул и сел обратно, не находя себе места. Катя осознавала происходящее в своей голове, каждая деталь четко вклинивалась в размеренный ход её мыслей, но она вовсе не испытывала никаких чувств. От его неоднозначных прикосновений она не ощутила ни страха, ни печали, ни омерзения. Лишь понимание и пустоту. Она медленно подняла на Адама глаза. Знала, что следует уйти, но куда? Генри мог найти её и у подруги, и дома, а Катя по-прежнему чувствовала, как тело легко непроизвольно подрагивает, буквально слышала своё неровное отрывистое дыхание, а треморные руки подергивались, отчего их пришлось занять перебиранием ткани юбки. — Однако, все мои друзья квартировались в твоём доме, — заметил для себя Адам. — Бедный Карл. Он так отчаянно просил меня не наказывать Генриха за связь с тобой... Все мои импульсивные попытки начались лишь с его смерти... Он точно не желал бы этого. — Карл? — Шиллер — вот чья это была фамилия. — Карл вступался за нас? — Не раз. Он не хотел, чтобы Ридель прошёл его путь. Потерять любимую женщину и разочароваться в вас — это не то, что Генрих должен испытать в своём возрасте, — лейтенант взял в руки лист бумаги и начал складывать из него самолётик, будто совсем потеряв ценность найденных сведений. — Он был лучшим человеком, чем я. Всё старался для других, а я только и делаю, что разрушаю. Катя закрыла лицо руками и потёрла виски. Если бы была возможность, она бы стёрла память об услышанном. Старое отвращение к самой себе вновь всплыло из глубины её сознания, будто она отравила Карла только вчера. Адам продолжал корить себя тяжёлыми рассказами, но Катя не слушала. Через несколько минут, ощущая, как тремор утих, она поднялась с места: — Я закончу завтра, но сейчас мне нужно идти, — она поправила волосы и приложила ладони к горячим щекам. — К Генриху? — спросил Адам, пуская бумажный самолётик в пустоту тёмного кабинета. — Домой. Домой к Генриху. Она уже было вышла за дверь, но Адам произнёс: — Ты не найдёшь его дома, — он едва слышно тяжело выдохнул и сложил руки на письменном столе. — Я заметил, как он заходил в госпиталь, но не видел, чтобы он выходил. Катя застыла. Несколько секунд на осознание, и вот она уже вспоминала, как он льстиво шептался и кружился в танце с немецкой медсестрой. Даже в глазах лейтенанта читалось, что Генрих был там вовсе не один. И если Адам и хотел разрушить то, что имел Генрих, то сейчас у него отлично получалось. — Это правда? — всё ещё надеясь на шутку, уточнила девушка. — Сейчас комендантский час. И я не буду тебя туда провожать, — тихо сказал Адам, оставляя её вопрос без ответа. В его словах ясно читалось, что он не врал.  Катя с пустым взглядом снова опустилась на стул и сложила тяжелую голову на руки.