LIX

Только стрелки часов показали семь утра, Катя вышла из уже пустого кабинета. Куда делся Адам, она не догадывалась. Вся спина дико затекла от сидячего сна, руки болели, а голова гудела. В ней будто бушевали последствия дикого похмелья. Только отворив входную дверь дома, она застала Йенса и Генри на пороге. Оба уже обувались, стоя в верхней одежде. В голову сразу прокрались мысли, что Адам её обманул, и Генри всё же ночевал дома, а не в объятьях медсестры. Катя только хотела что-то сказать, но Генри, словно предчувствуя, прервал её с неожиданной решительностью: — Вечером поговорим, — произнес он, глядя сквозь неё, как будто она была лишь призраком. Полная смятения, она попыталась повернуть его лицо к себе, но он с отвращением отстранил её руки. — Что с тобой? Генрих, не произнеся ни слова, шагнул внутрь дома, приподнявшись, чтобы достать с верхней полки кухонного шкафа конверт. Он всучил его ей, повторяя с той же холодной настойчивостью: — Вечером поговорим. Он ни разу не взглянул на неё. Дверь закрылась, и Кате только и оставалось разглядывать врученное ей письмо. Он оставил её без каких-либо ответов. И сам не задал ни одного вопроса. Внутреннее напряжение сжалось в комок, и слёзы, как непрошеные гости, потекли по её щекам, когда она заперлась в спальне. Время до вечера казалось вечностью, и мысли о ночи не покидали её ни на мгновение. Постепенно успокоившись, Катя решила отвлечься и открыла письмо. Оно начиналось, как и многие письма, — «Дорогая Катя». Но, опустив взгляд на последнюю строчку, она прочитала имя, что не значилось на конверте: «Твоя Ксюшка». Она тут же вскочила с кровати, сердце бешено заколотилось в груди. Катя совершенно забыла о Генрихе, все мысли и чувства сосредоточились на письме. Руки чуть затряслись от волнения, и она забегала глазами по строчкам, глубоко дыша от напряжения. Каждое слово набатом било о её сознание, словно молот по наковальне. Волнение переполняло её, смешиваясь с радостью и страхом. Она чувствовала, как кровь пульсирует в висках, а дыхание становится прерывистым. С каждым новым предложением её сердце замирало, а затем начинало биться ещё быстрее. Она читала и перечитывала строки, пытаясь уловить скрытый смысл. Когда она дочитала письмо, то аккуратно сложила его на тумбу и улеглась в постель, накрывшись одеялом. Слёзы, как тихий ручей, стекали на подушку. Сердце разрывалось от горя. Она понимала, что это конец, что все её надежды на лучшую судьбу подруги рухнули в одно мгновение. Закрыв глаза, она пыталась сдержать рыдания, но слёзы продолжали течь, оставляя мокрые следы на щеках. Катя лежала в кровати, чувствуя абсолютное опустошение. Её мир шёл под откос. Она чувствовала себя преданной, обманутой и бесполезной, и это было невыносимо. Столовая начинала свою работу через полтора часа, и Катя, поуспокоившись, метнулась с письмом в горницу, наскоро оделась и почти бегом дошла до дома подруги, надеясь успеть застать Дашу до работы. — Ты где опять пропала? Тебя немец вчера искал. Что сказал лейтенант? В доме было невероятно жарко, в щелях от печной дверцы ярко-красным выделялась полоска света. Катя махнула рукой, будто всё было уже неважно, быстро зашла внутрь и грузно выдохнула, отдавая Даше письмо. — Читай. Это от Ксюши. Оно было в конверте с немецкой почтовой маркой, — Катя неподвижно встала напротив и ждала, пока Даша не прочтёт. Девушка нахмурилась и принялась вглядываться в текст, ещё плохо соображая поутру. «Дорогая Катя, я рада наконец написать кому-то. Я писала уже множество раз, но письма отчего-то не доходили. Наверное, проблемы с почтой, как у нас в 1937. Меня приняли на работу в одну влиятельную семью. Относятся ко мне как к родной, словно наш дедушка Ваня с деревни, как к родной внучке». Даша вскинула брови, перечитала, потерла лицо ладонью и продолжила. «Питаюсь я отменно, еды вдоволь, тут продовольственный рай, как в Украине в тридцатые. Все добры ко мне, а сын хозяина дома так вовсе любезен, как дядя Женя к нашей Машке». В последних строках Ксюша просила передать привет её матери, бабе Маше. И обязательно сказать, что у неё всё хорошо! Чтобы матушка не переживала. Как Кате было ответить? Была ли сама возможность послать ответное сообщение? Как объявить, что бабы Маши больше нет. И как рассказать, что убил её именно тот, кого она ещё в мае назвала «тот, что покрасивше». — Дедушка Ваня к родной внучке? — хмуро спросила Даша. — Он избивал свою внучку, пока сам не помер, — выпалила Катя, тревожно глядя Даше в глаза. — А Женю посадили за изнасилование Маши, — Даша приоткрыла рот и вскинула брови, она больше не находила, что сказать. — Тридцатые годы в Украине... — Катя поставила локти на стол и сцепила руки в замок. — Я должна была поехать туда, не она. Не она... — девушка отрицательно покивала головой. — Уже не знаю, как это выдержать. Даш, я уже не могу. — Чего лучшего было ждать... Даша опустила руки с письмом, поджала губы и замолчала, пока Катя не прервала тишину: — Знаешь, что я узнала? — начала Катя, и Даша подняла на неё выразительные светлые глаза. — Карл защищал меня перед лейтенантом. Пока он был жив. Он просил не трогать нас с Генри, — Катя пыталась уловить реакцию подруги, но та только молчала. — Кто я после этого? Даша глубоко вдохнула, поджала пухлые губы и ответила: — Хоть он и защищал тебя, это не отменяет того, что он изнасиловал десятки девушек. Если бы он остался жив, то сделал бы это и со мной. Ты считаешь, жизнь одного фашиста важнее ещё одной твоей подруги? — Я бы убила ещё сотню, если бы тебе что-то грозило, но это не отменяет того, что они все обычные люди. — Это твой Генрих запудрил тебе голову! Нужно стараться ради тех, кто ещё жив. Катя, сколько раз я тебе твердила: есть мы, а есть они. На войне по-другому не бывает, пойми наконец! Ты не можешь оставаться в стороне, нужно выбирать. Весь день проходил тяжелее, чем ожидалось, мысли не давали уснуть так же, как не давали и спокойно бодрствовать. Всё валилось из рук. Катя привела дом в порядок, приготовила, но более не знала, чем себя занять. Пыталась прочесть книгу, но к концу каждой строки теряла смысл, уходя мыслями обратно к реальности. Самое тяжелое ожидание в её жизни наконец-то закончилось, когда за окном уже стемнело и послышались хрустящие следы за дверью. Но Йенс вернулся один, только и ответив, что Генри будет позже. Это позже длилось ещё несколько тревожных и гнетущих часов. Катя не строила иллюзий, будто он будет в хорошем расположении духа, и когда она встретила Генри, отстранённого и раздражённого, то вовсе не удивилась. Он сразу же позвал её в комнату, скинул верхнюю одежду и, прикрыв за собой дверь, уселся на кровать. Похлопал по цветастому грубому покрывалу рядом с собой, и девушка уселась рядом. — Я услышал версию Адама, теперь ты мне расскажи. Устав от постоянной лжи и попыток скрыть правду, Катя решилась на откровенность. Она поведала ему всё, не упустив ни одной детали. Генри и Адам могли поссориться, но это уже не её забота. Она просто хотела быть с ним честной. Найти хотя бы маленький уголок понимания. Генри молча кивал головой, смотря в пол и сцепив руки на груди.  Впервые в подобной ситуации он не перебивал её. Ни разу не прервал, позволив договорить до конца, хоть она и терялась по ходу рассказа, то и дело повторяясь по нескольку раз. Его терпенье расценивалось ей двояко, но она не останавливалась, пока он тщательно вслушивался в каждое её слово. Когда Катя посмотрела ему в глаза, то почувствовала, что должна попросить его о том же — быть с ней честным. Ответить откровением на откровение. Его пустые серые глаза поднялись на неё, и она спросила, наблюдая за каждой мышцей на его лице: — Что ты делал вчера в госпитале? Генри вздохнул и сразу же ответил: — Пил чай. Напряжение нарастало, и они сотни раз сидели так близко, но сейчас это стало почти невыносимо. В воздухе витало электричество, и каждое движение отзывалось в её встревоженных нервах. Внутренние противоречия съедали изнутри, а каждое слово, каждый вздох имели скрытый смысл, который она с усилием пыталась разгадать. — Всю ночь? — спросила она, вздернув бровь. — Нет. Часа три, — ответил Генри, отклоняясь назад и укладываясь на кровать, сцепив пальцы под головой. Катя почувствовала, как её охватывает ярость от обиды. Она рассказала ему всё в столь мерзких подробностях, а он произнёс лишь два слова. Ей невероятно хотелось его оттолкнуть, выгнать из спальни, накричать, обматерить, но более не узнать правды. — Большая, наверное, была кружка? — произнесла она с издёвкой. — Больше, чем у тебя. Она не выдержала и толкнула его в плечо, но Генри никак не реагировал. Она повторила это ещё раз и ещё, пока его терпение не закончилось, и он не перехватил её руки, удерживая за запястья. — Успокойся, — твердо произнес Генрих, заглядывая в её яростные глаза. Катя отсела подальше, и они погрузились в раздражающую тишину. Даже сидя рядом, они словно оказались разделены стеной. Тусклая полоска света от двери в спальню освещала кровать, и Генри, поднявшись, закрыл двери сильнее, оставляя их в темноте. — Я стольким ради тебя пожертвовала, а ты позволяешь себе шутить надо мной... Катя опустила голову, пока на глаза наворачивались слёзы.  Того, что она потеряла в этой войне, было уже не счесть, и не было смысла задумываться, сколько и скольких она потеряла. Она чувствовала, что всё, что от неё осталось, — это сплошной ком ненависти, злобы, жажды мести и эгоизма. Казалось, в этом коме слишком мало места для Генри и того света, что он привнес в её жизнь. Эта малая доля радости не могла заполнить собой ту чернь, что она успела скопить внутри. В тишине, которая окутала их, Катя ощутила, как сама её душа сжимается от боли. Она не знала, как дальше жить с этой тяжестью. Каждый вздох рядом с немцем становился испытанием. Как можно спокойно существовать, зная, что доверие разрушено, а любовь превратилась в волнующую тень, преследующую её в каждом углу новыми разочарованиями? Она потеряла стольких людей и пыталась заменить их одним лишь Генрихом. И вот потихоньку начала терять саму себя. Её гордость, любовь, сила и сама жизнь будто медленно вытекали с каждым новым известием, с каждой печальной новостью. Из всех близких сердцу рядом осталась лишь Даша. Единственная, с кем Катя была честна до крайности, до самой неприличной и противной истины. И она была полностью права. Видимо, никто не сможет остаться равнодушным и безучастным. Нужно было выбирать сторону, что бы их с Генри не связывало. Генрих вдруг рассмеялся, откинулся на кровать и прикрыл лицо ладонями, его живот тихо подергивался от каждого смешка. Этот звук отражался от стен будто сквернословие в церкви. — Ты пожертвовала? — его смех резко сменился гневом, и от улыбки на лице не осталось и следа, он вновь сел на край кровати, и голос его стал угрожающим, презрительным и грубым. — Ты? Пожертвовала? — он пытался разглядеть реакцию девушки, но она лишь подняла на него пустые глаза. — Я готов отдать за тебя свою жизнь — самое ценное, что у меня есть. Я забыл о своих амбициях, и теперь на моих погонах никогда не будет второй полосы. Мне приходится прощаться с товарищами только потому, что я выбираю тебя. Он тут же прокрутил в мыслях все те дурные поступки, которые совершил ради неё. Всё то, о чём она даже не могла догадываться. Тот парнишка, Дима, был партизаном, и Генри знал это. Он видел, как её подруга прячет еду, украденную в столовой, и молчал, когда услышал, что Катя просила снотворного на празднике. Дома его форма сменялась на штатскую одежду, чтобы она не видела в нём солдата, а в деревушке Фелефанц их уже ждал небольшой домишко, так неравноценно доставшийся ему от отца. Катя говорила о жертвах, но даже не догадывалась о его собственных. Жертва его была не физической, но духовной. Генри готов был обменять все ценности его народа. Забыть их, заменяя новыми. Убить в себе горделивость, циничность и эгоизм, находясь рядом с ней. За эти месяцы он перекроил себя самого до той степени, что и жизнь ему казалась уже малой платой за ту любовь, что он мог получить от неё взамен. Наверху шкафа в пустующей спальне под грудой забытых вещиц уже как месяц лежала тёмно-синяя коробочка, и кольцо, находящееся в ней, символизировало всю мелочность принесенных ими жертв. Катя глубоко вздохнула, пытаясь проглотить, закрыть на замок все свои эмоции. В горле встал ком из всех несказанных слов. Она пересилила саму себя, поднялась и устало скинула одежду, молча легла в постель и прижалась к Генриху. Он и не думал шевельнуться от её прикосновений, но она сама прижалась, перекинув свою ногу через его. Тело Генри было крайне горячим, и этот больно знакомый запах уже давно стал родным, приятным и успокаивающим, но сегодня до жути приводил её в нервное беспокойство. Чувство, что она может потерять его, возрастало, и оттого усиливало каждое ощущение. — Я люблю тебя, — шепотом произнесла она. Генри нервно вздохнул, затем резко прижал её к себе и обнял, как-то обрывисто поцеловал макушку, затем снова и снова, зарываясь в её волосы. Они выговорили друг другу всё. И то напряжение между ними в конце концов испарилось. Оно забылось, словно незначительная мысль или дурной сон. Вполголоса они проговорили пол ночи. Генри рассказывал ей о племяннике и о том, какую мебель нужно будет перевезти из его родного дома в новое жилище. Она гладила его кудри и упомянула, что пора было стричься. Поделилась с ним о её беспокойстве за мать и сестру, о том, как она хотела бы увидеться с ними. Генри пообещал ей эту встречу, как и то, что её дом обязательно сфотографируют. Он упомянул, что Йенс раньше часто фотографировал весь их путь сюда, но камера затерялась, и осталась лишь отщелканная пленка. Его даже порадовала та мысль, что они впервые могут теперь иметь что-то, связывающее их. Он хотел, чтобы будущие снимки начинали их собственный альбом, как и тот, что она показывала ему в Могилёве. И сделать его нужно как можно скорее, непременно, ведь в какое бы плохое время они не встретились — это была их память. Когда Генри разговорился, то рассказал Кате и о предательстве Ганса, а также поведал о его разговоре с братом об их отношениях. Катя удивилась, как идеология немцев, пророчащая верность своему народу, преданность и честность, их идеалы и догмы так преисполнились в своём максимуме, что трансформировались и переросли в тотальное предательство, где человек мог написать донесение на друга, на своего же товарища, где честность переросла в двуличность, где брат мог порицать брата за любовь. Ничто, превознесенное в крайнюю степень, не будет нести за собой хорошего. Они закончили болтать лишь тогда, когда Генри заметил, что Катя начала тихо сопеть, пока он обсуждал с ней предстоящее Рождество и Новый год, споря о том, где лучше будет срубить ель. В таком случае он оставил правоту за собой, погладил её по голове и вгляделся в её спящее лицо, боясь излишне шевельнуться. Переживания прошлой ночи напомнили ему, как важно возвращаться сюда, в эту чёртову постель. Пусть это наскучивало, и со временем нагонялась дикая тоска. Но эта лёгкая меланхолия рядом с ней его более чем устраивала. В какой раз он вспомнил, как же драгоценно то, что может ускользнуть из наших рук.