TALION

LXI Генрих проснулся от того, что Катя нежно поцеловала его в нос. Он открыл глаза, и, хотя за окном всё ещё царила темнота, в комнате уже пробивался мягкий свет, создавая уютную атмосферу. Легкий ноябрьский холодок пробирался сквозь щели в окнах, а воздух наполнился свежестью, придавая ощущение нового начала. Он еле мог разглядеть силуэт её лица, нависшего над ним, а упавшие волосы щекотали плечо, как лёгкий ветерок, скользящий по коже. Генрих улыбнулся, глубоко вдохнул, наполняя лёгкие утренним воздухом, и потянулся, ощущая, как его тело пробуждается. — С днём рождения, любимый, — произнесла она, и в её голосе звучала вся нежность утреннего солнца. Он ничего не ответил, лишь ладонями притянул её лицо к своему и оставил тёплый поцелуй на лбу, передав ей частичку своего тепла. — Двадцать четыре... — произнёс Генрих с улыбчивой печалью, пока Катя зажгла лампу на тумбе. Мягкий свет окутал комнату, создавая уютные тени на стенах, и она принялась искать в его кудрявой копне единственный седой волос. С короткой стрижкой у Генриха его заметно никогда не было, но за последние два месяца Катя уже дважды вырывала его. — Вот он, — она резко дёрнула, и он нахмурился от внезапной колкой боли. — Тебе точно двадцать четыре? — ехидно уточнила девушка, опуская голову ему на плечо. — На себя-то посмотри, — Генри ухмыльнулся и начал глазами бегать по её макушке в полной уверенности, что сможет найти белые волоски, — Твой цвет уже заметно отрос. Катя приподнялась на локтях и куснула его за плечо. Генри поморщился, но остался неподвижным, наслаждаясь коротким утренним моментом, когда их мир казался таким простым и безмятежным. Её игривый взгляд бегал по его лицу, словно в день рождения оно непременно должно было измениться. — Вот именно! Ты точно не забыл написать брату? Он положит для меня хну в посылку? — Не забыл. Сегодня привезут, — он провел ладонью по её волосам, ощущая их мягкость, а затем начал медленно подниматься с кровати, громко зевая. — Уже? — Катя округлила глаза и внимательно уставилась на него. Комната наполнилась светом, когда он сдвинул короткую штору. За окном уже разносились звуки нового дня. Сквозь плотный туман еле виднелся кружащийся ввысь печной дым, издали слышался лай собак. Генри глубоко вдохнул, и в воздухе он сам на миг ощутил что-то новое, будто этот день воистину отличался от всех прожитых им ранее. — Вильгельм весь в предвкушении. Он ни разу не водил грузовик, — Генрих неторопливо надевал сорочку, ощущая на коже прохладную ткань. — Вильгельм? — Катя чуть застыла, наблюдая, как он одевается. — Может, вам всё же отправить кого-то более опытного? — Этот засранец ни разу не встречал бандитов по пути. Пускай радуется. Не перевернёт же он грузовик, в конце концов, — Генрих тихо усмехнулся. Само это имя странно вызывало в Кате теплые чувства. Что бы ни говорил Генри о его прошлом, Вильгельм, без сомнения, всегда улыбался так, словно сам мир вокруг был шуткой, которую мог понять лишь он один. И это вселяло во всех вокруг какую-то незыблемую радость, спокойствие. Как только Катя проводила Генри с Йенсом на службу, она, не теряя времени, наспех одевшись, понеслась к подруге. Даша ещё спала, и Кате пришлось долго стоять у двери, ожидая, пока та проснётся от тяжёлых частых стуков. В комнате царила полутьма, и только тени от утреннего света медленно ползли по стенам. Как только дверь открылась, Катя вбежала внутрь и кратко сказала: — Уже сегодня, нужно срочно предупредить Диму. Растрепанные тёмные волосы лезли в лицо, и Даша пыталась убрать их за ухо, но они то и дело сваливались обратно, как будто сами не хотели подчиняться. Она пыталась прийти в себя, всё ещё плохо соображая после раннего пробуждения. — Мы не успеем, — произнесла она, потирая глаза. Катя ходила кругами по комнате, нервозно закусив губу. Она сжала кулаки и ответила: — Успеем. Ты работаешь сегодня в столовой? — А ты видишь, чтобы я собиралась? — Даша села за стол и зажгла лампу, её свет разогнал тени по углам, но тревога в Кате никуда не делась. Девушка нашарила карандаш и листок, тут же принялась записывать послание для партизан, то и дело останавливаясь в попытках вспомнить все важные детали. Ни одного слова не было лишним, каждая кривая строчка была продумана. — Записку я сама отнесу, а ты должна сегодня выйти на кухню. Подмени кого-нибудь, — произнесла Катя, бросая на стол перед подругой небольшой мешочек, который с тихим шорохом приземлился на деревянную поверхность. — Насыпешь это в еду одному солдату. Рядовой, светленький, на вид лет восемнадцать... Слова Кати сливались в одно непрерывное звучание, но Даша не могла сосредоточиться на их значении. В голове у неё крутились тревожные мысли, словно пыль, поднятая от старого, скрипучего пола. Она не могла рисковать ещё сильнее и не понимала, почему Катя требует от неё этого. В комнате, наполненной тусклым светом, казалось, даже воздух стал тяжелее, как будто сам дом сжимал её в своих стенах. — Зачем? — требовательно спросила Даша, её голос повысился от раздражения. Катя, тяжело выдыхая, села напротив, стараясь унять дрожь в пальцах, которые скользили по шершавой поверхности скатерти. Она искала слова, чтобы объясниться перед подругой, и, наконец, когда это получилось, они обе разбежались по назначенным делам. В обед девушка еле успела приготовить еду и вся запыхалась, разрываясь от напряжения, которое сулил этот день. — На скольких мне накрывать стол вечером? — осторожно спросила Катя, сидя за родным столом, где запах свежей каши смешивался с теплым потоком воздуха от печи. Генри с набитым ртом пытался ей ответить, но запнулся и решил сначала проглотить пищу. — На четверых, — уточнил Йенс, убирая за собой посуду, его движения были столь размеренными, что Катя насторожилась, будто сегодня все должны быть встревожены, как и она сама. — Вильгельма не будет, — наконец произнёс Генри, удобно устроившись на стуле. — Он отравился. Катя нервно сглотнула, но внутри разлилось мягкое спокойствие. Получилось. Деревянный стул скрипнул, нарушая хрупкую тишину. Свет полуденного солнца наполнял горницу холодными оттенками. Она задумалась и уставилась в одну точку. Гора снега упала с крыши, и грохот разнесся по всему дому. Катя вздрогнула. Все трое уставились в окно, где серые облака медленно плыли по небу. — Я уберу завтра, — вздыхая, произнёс Генри. — Боже, надеюсь, мне пришлют наконец что-то съестное, — мечтательно произнёс Йенс. — Генри, ты написал брату про кофе? — Да, и про шоколад тоже, — Ридель поправил форму и начал надевать куртку. — Ох, если бы твоя подружка могла тоже нам что-то отправлять... — Йенс обратился к Кате и она печально улыбнулась. — Ты не писала ей об этом в своём письме? — Нет, не подумала, — коротко ответила девушка и опустила глаза, как будто пряча свои мысли. — Вряд ли русским из Германии позволяют что-то отправлять, — высказался Генри. — Я что, зря соглашался тебе помочь? — грустно выдохнул Йенс, глядя на Катю. Несколько дней назад он вежливо согласился отправить её ответ на полученное от Аксиньи письмо. Катя сама надежно заклеила конверт, в надежде, что никто, кроме адресата, не прочтёт заветных строк. Она по-немецки указала адрес и всучила Йенсу уже готовое для отправки письмо. Удивительно, как он без доли сомнений легко согласился помочь. Если в осенних красках немецкая форма ещё отливала зеленым, то после устоявшегося снежного покрова она вовсе стала серой, скучной и безжизненной. Солдаты как никогда казались Кате одинаковыми. Только Генри выделялся, получив ещё в отпуске новую униформу. Он стал гадким утёнком среди своих, и это отчасти ей нравилось. Раньше она пыталась просто не ставить его вровень со всеми фашистами, но теперь для этого как будто была визуальная причина. Теперь он был не похож на остальных. Весь день Катя дико переживала, она то и дело накручивала себя разными мыслями, одновременно опасаясь быть пойманной, но и столь же уверенной в своём успехе. Даша могла изредка общаться с Димой записками, но идея помочь партизанам, разграбив немецкий грузовик с посылками, пришла к подруге давно. Использовать для этого Катину связь с Генри было столь же опасно, сколь и необходимо. Другого шанса узнать о перемещении грузов у них не было. Уже вечером, когда стол был готов, Катя сгорала от нетерпенья. Она чувствовала дикую вину за то, что всё это происходит в день рождения Генри. Приходилось думать вовсе не о нём. Она желала бы видеть каждый момент, наблюдать всю картину, следить за каждым действием. Волнение и тревога только раздражали. Смог ли отряд партизан остановить чёртов грузовик? Или их уже схватили и давно допрашивают? Может, сам Генри уже знает, кто это всё затеял? Она схватила упаковку сигарет и быстро накинула тёплое пальто. Ветви деревьев черными образами четко вычерчивались по ярко-синему чистому небу. Заходящее тусклое солнце казалось почти красным. Оно отражалось в широких лужах растаявшего снега на дороге и почти расплывалось в небе. Тихо и спокойно, как никогда. Катя обернулась, заметив приближающуюся фигуру. По краю дороги, пробираясь через сугробы шла Даша. Она молча зашла во двор и так же молча закурила рядом с ней, когда Катя протянула ей сигарету. Казалось, прервать эту тянущую тишину было истинным преступлением. — Держи, — Даша протянула ей украденные из столовой свечи для праздника. — Ты что-нибудь знаешь? — Нет. Катя скинула пальто, и обе уселись за расставленный в центре горницы накрытый стол. Даша стянула кусочек колбасы и побегала глазами по дому. — В деревне слишком мало немцев. Ты что, не слышала, как они уезжали? — Катя отрицательно кивнула в ответ. — Нас отпустили раньше. На ужин совсем никого не было. Кажись, у наших всё получилось. Откуда у тебя колбаса? — возмутилась Даша, нахмурилась и взяла ещё один кусочек. Катя потерла щёки и вздохнула, сцепив ладони у лица. — Мы же ещё летом договорились с тобой не высовываться, — пробормотала она сквозь пальцы, — Зачем мы всё это начали? — Ты сама вдохновила меня своей местью... Даша выпрямилась и поджала губы, пока Катя в ответ ехидно улыбнулась. То и дело между ними возникало гнетущее молчание. Говорили обе вполголоса, шёпотом, чтобы даже стены не могли слышать их речей. Щёки Даши всё ещё розовели от мороза, её чистые серые глаза метались по комнате, будто в поиске ответов. — Мне всё это ещё обязательно аукнется, — коротко выпалила Катя. Девушки сидели час, затем пошёл второй, а за ним и третий. К девяти часам вечера, сидя в свете керосиновой лампы, они уже позволили себе выпить по два стакана крепкого алкоголя, перекусить и выкурить восемь сигарет на двоих. За всё время они не отклонились от волнующей их темы ни на один другой разговор, придя к выводу, что деяние было правильным, хоть и опасным. Страх за свою жизнь всё же выходил за рамки понятий о добродетели, чести и совести, оставляя на девушках след перманентной тревоги. Был ли этот благородный для страны поступок стоящим, если погибель теперь дышала им в спины? Но вся война только и состояла из таких, казалось бы, малозначительных действий, без этого их народ уже давно бы пал перед врагом. Этим они обе вписали свои имена в этот кровавый конфликт, уже не позволяя себе выйти из него. И эта мысль тяжелым грузом пала на их плечи. Ни Катя, ни Даша до этого дня не могли вообразить, насколько невыносимо тяжело для мужчин нести это нестерпимое бремя. Знать, что каждый миг, каждый шаг, каждый вздох — это испытание на прочность, где нет возможности оступиться. Понимать, что ты теперь не можешь сдаться на милость врагу, не можешь изменить выбранный курс, бросая свою страну на произвол судьбы. Они стали частью этого. Вступая в эту жестокую схватку, ты либо со своим народом до последнего вздоха, либо мёртв. — Вернулись! — оживилась Даша, услышав звук автомобилей. Она прикрыла глаза и начала шепотом читать молитву. Катя никогда до этого так не испытывала прямой потребности в надежде на высшие силы. Удивленно взглянув на подругу, она перевела взгляд на дверь, опустила глаза, и сама безмолвно произнесла про себя выученные в детстве заветные слова. Девушки сразу приняли наигранный веселый вид и подожгли свечи, услыхав хруст снега на улице. Когда входная дверь раскрылась, Катя тут же с маленьким тортом, что из-за скудности ингредиентов даже и не выглядел торжественно, подбежала ко входу и с улыбкой на лице громко произнесла на немецком: — Загадывай желание! Генрих взглянул на неё если не с печалью, то с крайней усталостью, хоть и улыбнулся. Даша чуть попятилась, собираясь как можно скорее и незаметнее ускользнуть домой. Генри взял из рук девушки торт на тонкой тарелке и прикрыл глаза. Пару секунд спустя от зажженных свечей уже поднялся мелкий дымок, пока они вовсе не стали просто частью лишнего декора. Катя продолжала улыбаться, пока немцы садились за стол. Даша уже успела одеться и тихо прошептала поздравление, выходя за дверь. Йенс, завидев разлитый по стаканам алкоголь, тут же осушил стакан, не успев сесть за стол. — Почему вы так поздно? — спросила Катя. Ответа не последовало. Генри взял тарелку с когда-то горячим картофельным пюре и, игнорируя Катю, произнёс: — Адам присоединится чуть позже. Все ели как-то не охотно и без аппетита, Катя озиралась с Генри на Йенса и всё ждала, пока хоть кто-то скажет что-то вразумительное, но они говорили лишь о обычных несущественных вещах, вовсе не имевших отношения к предмету её интереса. Наконец, когда Йенс выпил уже третий бокал, он повернулся к Кате и рассказал о случившемся. Слова он бросал вскользь, поверхностно объяснив суть. Генри то и дело опасливо поглядывал на друга, желая, чтобы тот умолк. Как и предполагалось, у отряда партизан всё получилось. Катя еле сдержала улыбку облегчения, когда дослушала до конца. Всё получилось слишком хорошо, чтобы быть правдой. Отряд вместе с Димой уничтожил, для безопасности местных жителей, только одного солдата из четверых — водителя, — как и планировалось. Они разграбили грузовик, но не тронули автомобиль с письмами, слили топливо и ушли обратно в леса. Никого из них поймать в итоге не удалось. Всё это звучало так сказочно, будто немцы обманывали её сладострастными рассказами. В дверь постучали и к празднику присоединился лейтенант. Его лицо покраснело от мороза, светлые волосы чуть взъерошились. Он снял офицерскую шинель и занял свободное место, пригладив волосы. Катя тут же наложила ему еды, а Йенс подлил алкоголь. Вишневая настойка уже сильно разгорячила всех присутствующих.  Адам вручил Генриху свёрток. Пока тот разворачивал подарок, лейтенант поднялся и чинно произнёс тост, желая успехов в карьере, удачи и счастья. Казалось, он проговорил это так, будто его научили этому с детства. Выученная и строгая светская речь, не несущая в себе и доли искренности, хоть Адам и в правду желал сказать что-то стоящее. Генрих громко рассмеялся и поднял зажигалку, показывая всем, затем вручил её Кате. — Передай потом Йенсу, — попросил он. — Адам, мне всё нравится, но я не Хайнрих. На латунной матовой поверхности красовалась свастика. Катя покрутила её в руках и снизу заметила гравировку мелким готическим шрифтом: Хайнрих фон Вицланд. Маркировка «Zippo 1941», простая прямоугольная форма. Благодаря защитному экрану таким не помешал бы ни ветер, ни дождь. Катя отдала её Йенсу, и тот внимательно принялся рассматривать. — Она была для моего отца, но твой подарок был в грузовике, так что... Так что нам остаётся только пить русское пойло и курить, — Адам чокнулся стаканом со всеми по очереди и сел обратно за стол, сделав глоток. — Говоря по правде, первой мыслью после таких новостей у меня был твой подарок и то, что партизаны теперь будут с удовольствием пить наш «Hennessy». — Спасибо, — Генри протянул руку лейтенанту и крепко пожал. В следующие минуты Адам достал из шинели письма и вручил Йенсу и Генри. Он разобрал их ещё до сортировки, чтобы сразу преподнести. После прочтения Йенс жалостливо попросил у лейтенанта отпуск на Рождество. Они смеялись, шутили, пили и наслаждались едой. Катя удивлялась, как различия меж ней и немцами стерлись. Она вовсе не ощущала себя лишней за столом. Генри даже иногда подшучивал над ней и тут же целовал в щеку, извиняясь. Он сжимал её руку под столом, когда разговор заходил на неприятные для неё темы, изредка приобнимал. С течением времени это стало даже приятно, хоть в начале вечера неловкость и заставляла её сторониться. Адам метнулся к шинели, достал фотокамеру и попросил всех усесться на места. Йенс тут же пододвинул свой стул и закинул руку на плечо Генри, оставляя сигарету в сторону. Ридель чуть откинул голову и опустил руку на спинку стула Кати. Первая вспышка, и все трое тут же затерли глаза. На второй кадр Генри уже опустил голову Кате на плечо, отчего девушка лишь рассмеялась, на третьем — Ридель поцеловал Катю в губы, пока Йенс нахмурено уставился на парочку. Адам лишь ухмыльнулся и попросил Йенса щёлкнуть их. Катя начала подниматься с места, освобождая свой стул для лейтенанта, но Генри дёрнул её за руку, и девушка опустилась обратно. Адам встал им за спины и опустил руки на плечи обоим, обхватывая и Катю, и Генри, словно по-отечески давая благословение. Вспышка, немецкий мат, и вот Генри уже снова безжалостно трёт глаза. Адам чихнул, и все снова заняли свои места за столом. Катя уже позволяла себе и шутить, и без зазрения вдоволь смеяться. Генри уставился на неё, почти не моргая, пока девушка пыталась пересказать русский анекдот на немецком. Она вновь казалась ему столь счастливой и спокойной, что он не мог оторваться. Её волнистые рыжие волосы прикрывали порозовевшие от алкоголя щеки. Блестящие тёмные глаза медленно осматривали всех присутствующих и смеялись. Он улыбнулся, всё не отводя взгляд. — Генри, мы всё ещё тут, — окликнул его Адам, и Ридель повернулся к нему. — Йенс, не хочешь сегодня переночевать у Вильгельма? Он все равно ещё блюёт в госпитале, — с уверенной просьбой Генри обратился к другу. Адам и Йенс тут же переглянулись, Катя пнула Генри под столом. — Хорошо, — без возможности отказать произнёс Йенс. — Я думал, у Вильгельма и гвозди могут перевариться, а тут его свалила обычная каша. — Надо бы проверить, из каких помоев они готовят, — выпалил Адам, сделал глоток и поджег очередную сигарету. От его слов на лице Кати тут же испарилась улыбка, но она натянула её вновь и начала переживать, что Дашу раскроют. Дверь резко раскрылась, и все четверо подняли взгляд. На пороге встал Ганс, вовсе не думая закрыть за собой дверь. Слабое пламя керосиновой лампы затряслось от ветра, и их тени разгулялись по стенам. — Какого хера ты сделал, ублюдок! — Ганс с бешеным взглядом оглядел именинника, затем перевел глаза на лейтенанта и чуть выпрямился, глубоко вздохнув.  В его руках был сжат смятый лист бумаги, в глазах отражался свет лампы, и его неподвижный высокий силуэт оставался стоять в дверном проёме. Генри тут же поднялся и опустил руки на стол. С его лица даже не спала улыбка. — Тебя сюда никто не приглашал, — сказал Генри. — Правда, Ганс, потом решите ваши дела, — пьяно попросил Йенс, не желая портить вечер. Адам метал взгляд с неподдельным интересом. Ганс нервно посмеялся, не отрывая от Генриха разъярённых глаз, и указал на него пальцем, всё ещё сжимая в руке лист бумаги: — Поговорим, — его ноздри раздувались от гнева. Генрих вышел из-за стола, и, хоть Адам с Йенсом просили его остановиться, Ридель всё же вышел, с хлопком закрыв входную дверь. Катя опустила глаза и, улыбаясь, отрицательно покивала головой со стаканом в руках. Йенс хотел выйти следом, но Катя остановила его, дёрнув за рукав. Спустя пару минут ожидания Адам всё же вышел наружу, а Катя подняла стакан. Йенс повторил за ней и спросил, удерживая порозовевшее лицо ладонью: — Ты знаешь, что у них происходит? — уже весьма опьянённым голосом произнёс он. — Понятия не имею, — ответила Катя, вскинув бровь, и выпила до дна. Йенс опустошил свой стакан и косо поднялся, цепляясь за стол. Он надел китель, грузно выдохнул, поправил тёмно-русые волосы и облизнул обветренные губы. — Я пойду. До завтра, — он взялся за ручку двери и остановился. — Не творите глупостей... Катя глянула на часы, она подождала десять минут, затем ещё пять. Поднялась и со скрипом, осторожно, передвинула полный стол на место, к окну. Убрала испачканные тарелки, выкинула свечи, помыла гранёные стаканы и закрыла остатки алкоголя пробкой. Камера Адама так и осталась на столе. Генри вернулся, быстро скинув куртку. Катя тут же опустилась на скамью, виноватым взглядом встречая немца. Он прошёл в комнату Йенса. Уже через минуту он вынес оттуда цилиндрическую тёмную упаковку с негативами плёнки. Схватился за уголок, приподнимая, и из катушки вытянулись лишь три кадра. Остальная плёнка была изрезана на части — явный признак, что несколько кадров нещадно вырезали. Генрих рассмеялся и засунул негативы обратно, вскинув брови в удивлении. Катя слегка улыбнулась, но то было лишь внешней реакцией. Она с трепетом ожидала, что он скажет. — Это ты сделала? — вскинув брови спросил Генри. Катя покивала, и он оставил плёнку на тумбе, подошёл к девушке и опустился на пол рядом с ней. Сложил голову на её колени. — Ты отправляла письмо не на Ксюшин адрес, да? — его словам последовал одобрительный кивок. Генри лишь покивал и вздернул голову, уставившись в её бесстыжие глаза. После того, как Генрих рассказал ей, что сделал Ганс, Катя вытащила из кабинета Адама его личное дело и запомнила адрес, по которому тот был прописан. Отыскала несколько негативов на плёнке Йенса с его участием, где Ганс обнимал истрёпанных русских девушек. Там были кадры и хуже, и Катя не брезговала приплести и их к задуманному действу. — Его жене? — Генри поднял уголок губ и пьяными полузакрытыми глазами не отрывал взгляда от Кати. Она запустила руку в его волосы и слегка улыбнулась. — С самыми нежными пожеланиями, — прошептала она. Генри повернул голову и покрепче сжал её ноги, пока руки девушки зарылись в его волосы. Он не испытывал ни капли злости, оправдывая всё, что она сделала. Это была прерогатива женщин, так почему он должен осудить её? Ему достаточно было один раз ударить Ганса по лицу, но, сделай он тоже самое, в этом не было бы ничего предосудительного. Две стороны одной медали. Несмотря на свою религиозность, жена Ганса ушла от него, забрав детей-близняшек. И всю ответственность за это Ганс сбросил на одного только Генри, а тот лишь смотрел на Катю, ощущал тепло её кожи и тихо улыбался. Направь они своё рвение в нужное русло, из них могла бы получиться отличная пара. Чёрт побери, как всё пришло к этому? Их встреча навряд ли была судьбоносной, скорее случайной. Простое желание экономии одной пули и нытьё Йенса о бытовых хлопотах. Когда он впервые поймал её глаза на себе, то сразу почувствовал её надменную усмешку. При первом разговоре Генри слушал её, не перебивая, но лишь для того, чтобы лучше понять слабости, использовать их в своих дурных интересах. Она же видела в нём не просто немецкого солдата, но человека. После, каждый их взгляд он расценивал полным лжи и притворства, но незаметно для него эти взгляды стали наполняться всё большим и большим смыслом. Он смеялся над ней, пока не начал сопереживать. Он полностью игнорировал её чувства, пока не осознал, что сам бессознательно делает всё возможное, чтобы облегчить её жизнь. Генри чувствовал себя хозяином положения и наслаждался своей же беспомощностью перед нарастающим в нём чувством. Он стал видеть в ней ангела, несущего свет, исцеляющего его раны и направляющего душу. Теперь они шли по жизни рука об руку. Она, казавшаяся лёгким увлечением, стала его тылом. Он искал в ней пример, чтобы избавиться от содеянного, но сейчас, смотря в её глаза, поблёскивающие от слабого желтоватого пламени, он понял, что не нашёл в этой хрупкой связи сладострастное упоение, о котором мечтал с самого начала. Желая перенять её качества, он лишь заразил эти чудные глаза своей чернью, зародив в них злобу, поместив в них страдания и желание мести, которое теперь вырывалось на свободу. Он не стал ею, но сделал её собой, и это влияние оказалось пагубным. Его источник удовольствия стал его поводком, а помыслы ничуть не изменились. Её любовь по-прежнему оставалась светом, озаряющим его жизнь, и даже после выплеснувшейся из неё бесцельной мести он смотрел на неё с восхищением и верой в лучшее будущее. Генри сжал её ноги и поцеловал колено. Как он смог за столь короткий срок сделать из невинной девушки столь озлобившуюся и подлую? Разумом он печалился о том, что, желая лучшего для обоих, сделал их души лишь чернее, но где-то внутри гордился. Истинно гордился её поступком и даже восхищался содеянным. Простая русская девчушка смогла разрушить целую семью, защищая их. Что же она могла сделать, если им действительно кто-то навредит? Знал ли он, на что она была способна? Генрих никогда не думал о Кате как о сильном человеке. Он любил её слабость, любил её простоту. Он не был героем, как и она, и это сближало. Она была умной, но никогда не лезла на рожон. Насколько, должно быть, её задело предательство его друга, что она смогла провернуть всё это даже без его участия.