LXII

К первому дню наступившей зимы немецкие солдаты прочесали уже каждый квадрат, что находился близь сёл Хатки, Рубановщина и Жуково. Своей оживлённой деятельностью им удалось загнать партизан ещё глубже в леса. Сопротивлялась операциям войск Вермахта лишь зимняя стужа, подолгу стоящий туман и высокие сугробы. Холод стоял чуть ниже нуля. Тем солдатам, что повидали январские морозы в начале года, это казалось наиболее приемлемым в сравнении с тем, как им пришлось морозиться раньше. Они без труда могли преодолевать снежные покровы и долго держаться на холоде, слушая нескончаемые жалобы перенаправленных после неудач в Сталинграде пехотинцев семнадцатой дивизии. Эти зелёные парнишки из группы армий «А» называли свою переброску в Могилёвскую область «реорганизацией», но знающие полную картину Йенс и Генрих давно между собой называли это началом отступления. В этот же день, наконец, удалось восстановить радиосвязь, и лейтенанта фон Вицланда тут же потребовали в Могилёв. На следующий день в девять часов утра он явился по положенному адресу в военную администрацию. Поездка была весьма лёгкой, и ничто не занимало его мысли. Адам был полностью безмятежен. Прихватил с собой тщательно сформированные за ночь отчеты о своей противопартизанской деятельности и сводку по численности вверенных в его командование солдат. Горяны предстали перед ним спокойным местечком, и он вовсе не представлял, что ещё мог доложить начальству, кроме бесполезных и бесконечных сводок. И вот, после спокойной дороги, он сидел перед тремя вышестоящими офицерами на дисциплинарной комиссии. Если бы только он был готов к этому. Если бы знал, для каких целей был вызван... Унтер-офицер, спрятавшийся в углу, записывал каждое слово в протокол. Трое седовласых мужчин важно расселись за длинным дубовым столом прямо перед ним. Их удобные кожаные кресла поскрипывали под каждым движением, в то время как фон Вицланд довольствовался хрупким деревянным стулом. Вся картина дико напоминала ему беседы у директора в гитлерюгенд, когда вместе с отцом несколько столь же важных персон возмущались его поведением. Мужчина, сидящий в центре, то и дело постукивал по столу и неотрывно смотрел на Адама. Его переплетенная серебряная нить погон всем видом угрызала молодого лейтенанта за то, что в свои годы он не мог добраться до более высокого положения в армии. Другие двое по сторонам только и пялились в выданные им бумаги. Казалось, Адам подготовился ко встрече даже больше, чем они сами. — У нас не нашлось свидетелей в связи с вашей, так сказать, удаленностью, но предоставленные ранее данные указывают на правдивость наших сведений. Лейтенант, вы можете воспользоваться услугами военного юриста или отвечать перед нами самостоятельно, — хриплым голосом проговорил майор. Адам дождался, пока тот закончит говорить, и сразу же отказался от присутствия законников. Он был спокоен, ему казалось, будто он находится тут по ошибке или вследствие очередной глупой проверки офицеров на упаднические настроения. — За три месяца вы не направили в гестапо ни одного партизана, не выявили ни одного подпольщика. В ваших данных не было упоминаний о создании новых отрядов. Что уж говорить о численности, совсем ничего. Чем вы занимались все эти месяцы? Холодная тишина, наступившая в ожидании ответа, прерывалась шарканьем карандаша о лист бумаги. Адам выпрямился, твёрдо сложив руки на коленях. Мельком вспомнил слова Генриха в день их встречи и решил использовать те же оправдания: — Я провожу мероприятия по их выявлению, но с уверенностью могу сказать, что на моей территории бандитов нет. Недавний инцидент был связан с бригадой Павлова, но его люди действуют вдали от подконтрольной мне территории и находятся во внимании других дивизий. Мои люди успешно поддерживают порядок, и лишь по этой причине партизан и подпольщиков у нас не имеется. — Партизаны есть везде, — гаркнул майор. Адам сжал кулаки и грузно, отрывисто выдохнул. В нём начала вскипать поистине детская, наивная ярость. — Мы восстановили радиосвязь... Он попытался продолжить, но мужчина снова не позволил ему договорить: — Хотите сказать, раз на вашей территории их нет, то можно сложить руки? Ваши грузовики грабят! Имеет значение, на чьей местности это случилось? Мужчина поправил очки, и Адам громко и чётко ответил: — Двумя дивизиями мы загнали их глубоко в леса. Если сейчас отправить солдат ещё дальше, это приведет к значительным потерям. Русские лучше ориентируются, и нынешние погодные... — За зиму они наберутся сил, если их не уничтожить, — майор ударил кулаком по столу, а Адам сильнее сжал свои, продолжая спор, не обращая внимания на то, что договорить ему не дают. — Условия не позволяют сейчас рисковать людьми. Это безрассудно. — Стоп, — майор поднялся, опираясь руками о стол, и повернулся к унтер-офицеру. — Прекрати записывать, — он уселся обратно и оглядел всех присутствующих. — Выйдете все. Мужчины тут же переглянулись, затем неохотно поднялись со своих мест и оставили Адама наедине с майором. Яркий электрический свет бил в глаза, пока за окном ещё стояла темнота. Лейтенант мельком глянул на замерзшее стекло с тонким морозным узором. — Я думал, ты справишься лучше, — тихо произнёс майор. — Я справляюсь. — Донесение должно было остаться анонимным, но так уж и быть, — мужчина протянул лист на край стола и скрестил руки на груди. Адам поднялся и тут же забрал бумагу. Небольшой листок, исписанный мелким кривым почерком, содержал, кроме информации о его бездействии, также и сведения о злоупотреблении первитином, как Адам того и боялся. — После этого разговора ты пойдешь на медицинский осмотр. По закону ты можешь от него отказаться, но лично я запрещаю тебе это делать, — Адам насупился и сильнее выровнялся. — Это чушь, — он с настороженностью оторвался от текста и внимательно вгляделся в усталые глаза напротив. — Мы проверим. — Отец, это вовсе ни к чему. — Сядь на место, — Адам тут же подчинился. — Реши сам, что мы будем делать с этим. — А какие у меня варианты? — Я бы посоветовал тебе перевестись обратно. Я не могу просто вынести тебе выговор, на меня станут не так смотреть, — оба замолкли, и повисла гнетущая тишина, нарушаемая завыванием ветра за окном. — Что ты молчишь? Или хочешь обратно стать фельдфебелем? Лейтенант слабо улыбнулся. Посетив, спустя три месяца отсутствия, Могилёв, он смотрел на местные руины с полными презрения глазами. Местные жители стали всё более походить на мертвецов. Их медленные и хромые шаги, бледный вид, разрушенные дома и обилие солдат не вызывали ничего, кроме уныния и подползающей тоски. Адам был полностью растерян и даже не пытался собрать мысли в кучу. Он снова глянул в окно и уверился лишь в том, что о переводе обратно не могло быть и речи. Внутренние сомнения грызли изнутри, но в душе он четко знал, какой исход предпочел бы: — Да, пожалуй, остановимся на этом. Разжалуй меня в фельдфебели. Сюда я не вернусь. Его возвращение сулило бы не только каждодневным созерцанием местного упадка, но и возвращением под опеку отца. Хайнрих фон Вицланд, возлагая на сына большие надежды, всё никак не мог перестать быть для него надзирателем. Даже сейчас он по-отечески предоставил сыну возможность выбора, хотя мог продолжить заседание комиссии и сделать всё по порядкам. И Адам хотел бы этого. Цирк, что устроил отец, вовсе не был ему нужен. Ему не нужна была ничья защита, тем более столь показательная. Майор постучал карандашом по столу, уставившись в исцарапанное дерево, и махнул рукой. — Иди. Приказ будет от завтрашнего дня. Уезжай в свою глушь, — Адам уже дёрнул ручку двери, сжимая лист с донесением в руках, но отец продолжил. — Напиши матери, она волнуется.