LXIV

Йенс с набитым ртом пытался доказать Генри, что ель для Рождества лучше срубить к востоку от деревни, пока тот настаивал на обратном. Катя всеми силами вступалась за аргументы Йенса, но Генри продолжал гнуть свою линию. За обедом немцы дошли в своём споре до абсурда, пуская уже самые глупые доводы. Катя улыбалась, качала головой и молча наблюдала за ними, больше не желая вмешиваться. Заметив тёмную фигуру в окне, Йенс обернулся. Лейтенант. Он быстро вскочил из-за стола, раскрыл дверь и вежливо поздоровался. Генрих опустил локти на стол, чувствуя под ними скопившиеся крошки, и продолжал раскидываться аргументами, пока Адам не уселся на освобожденный Катей стул. Свежесть, что он занёс с собой в дом, заставила съежиться от холода. Адам сдержанно поприветствовал друга, перебирая в руках фуражку. Он молчал, не в силах начать трепетный разговор. Повисла долгая тишина. Едва Катя уловила в светлых глазах лейтенанта неладное, как тут же отступила в тёмный угол горницы, пытаясь стать как можно незаметней. Всё тело слегка напряглось, и руки... Чёртовы руки, она вовсе не знала, куда их деть, и, всё больше тревожась повисшему молчанию, упрятала их за спину. Присутствие немецкого лейтенанта в доме никак не способствовало её нынешнему спокойствию. Йенс, потирая ладони, также начал чувствовать легкое напряжение. И только Генри без зазрения продолжал громко трапезничать, не поднимая глаз от тарелки. Адам прикусил губу и всё искал что-то глазами. Он нервно вытащил из внутреннего кармана два сложенных листа бумаги и всучил один Йенсу, второй — Генри, но тот лишь отложил его на стол, не желая марать документы жирными от еды руками. — Что это? — коротко кинул Ридель, пока Йенс уже схватился за врученный ему документ, в недоумении вчитываясь в каждую строчку. Адам глубоко вдохнул и аккуратно отложил фуражку на стол движением столь неуверенным, словно боялся, что даже этот жест нарушит тишину, которая воцарилась в доме. Растерянные тёмные глаза Йенса поднялись, пальцы сильнее сжали документ, и он робко прознёс: — Спасибо, — прозвучала едва слышимая благодарность. Он вовсе не мог поверить своему счастью, когда вновь опустил взгляд на заветные две печати, гарантирующие ему скорый отпуск. Руки слегка дрожали от волнения. Он медленно скользил по тексту, перечитывая его снова и снова, пытаясь убедиться, что это не сон. Его сердце замирало на выдохе. В миг ему вспомнился родной дом. Семья. Как он скучал по семье... По сестре, по отцу и матери, которых не видел уже так давно. В голове проносились тёплые воспоминания. Простые и далёкие радости. Заметив такую растерянность, Адам положил ладонь ему на плечо: — Ты заслужил, — тихо произнёс он. Йенс поднял благодарный взгляд. Лейтенант кивнул в ответ, улыбнулся и похлопал по его плечу. Генрих сжал челюсти, когда завидел в руках друга знакомой формы бумажный бланк из тонкого картона. Его взгляд скользнул по лицам напротив, а затем остановился на документе перед собой. В очередной раз уехать? Что? Что от него опять, чёрт возьми, хотят потребовать? Даже отвернуть край заветной бумажки казалось невозможным. Он отыскал глазами Катю, будто ища в её выражении разрешение это сделать, но по ошарашенному взгляду лишь стало ясно, что насторожилась она не меньше, чем он сам. Ридель аккуратно взял в руки документ, уже не опасаясь за его чистоту, и забегал ледяными глазами по тексту. — Приказ о назначении? — нахмурившись, спросил он. — Меня разжаловали, — Адам грузно выдохнул, чуть замялся и продолжил. — Скоро прибудет новый лейтенант. Я его знаю, — Адам повёл плечами, пока все трое не спускали с него глаз. — Он хороший человек. Это мой последний день в должности, поэтому сделать это для вас всё ещё в моих полномочиях. Генри отложил документ о присвоении ему нового звания в сторону, так и оставив Катю в глухом любопытстве. — За что? — сердито спросил он, оставляя своему вниманию единственную тревожащую проблему. — Я и сам не понял, — Адам вскинул брови. — Жалоба рядового... Но это к лучшему. Мы теперь на одном уровне, Генри. Мой отец в высшем командовании, поэтому я немного ускорил процесс твоего повышения. Не обращай внимания на формальности, я просто хотел сделать что-то хорошее, пока могу, — Адам полез рукой в широкий карман и достал две пары погон, обрамленных тонкими серебристыми лентами и белой окантовкой, означающий пехотный род войск. Все замолкли, будто случилось что-то поистине страшное. Катя поджала губы и замялась в углу, не зная, куда себя деть. — Пока никому не говорите. Позже. Фон Вицланд почесал лоб, оглядывая солдат. Все в доме продолжали молча наблюдать за лейтенантом. Катя пыталась вжаться в стены так, чтобы они скрыли от присутствующих её растерянный вид. Повышение в звании... Она почти слышала своё дыхание, и происходящее казалось ей очередной шуткой, что преподносила ей жизнь. Спокойствие, которое они с Генри наконец обрели, вскоре могло рассыпаться у них же на глазах. Её терзали тысяча сомнений. Будет ли другой лейтенант так благосклонен по отношению к ним? Что, если нет? Что, если он окажется извергом? Генри теперь будет так же занят, как сам Адам? Его что, действительно повысили? Снова? Услышанное привело Генри в шок, который впоследствии наложил на него печать разочарования, вовсе не принося радости от новой должности. Он с горечью глядел на друга с полуприкрытыми стальными глазами. Адам не казался печальным, лишь суетливым и тревожным, но Генри знал, как для этого человека были важны его статус, звание и положение среди солдат. И каким, вероятно, это обернулось ударом для Адама, Ридель тоже подозревал. Он вовсе не прикасался более к приказу, шаркая локтем по обеденному столу, пока Йенс держал направление на отпуск в тисках, будто защищая от кражи. В нём вскипала тихая ярость, которая с каждой секундой желала вырваться наружу, когда он начинал размышлять о случившемся. Если на Адама поступила жалоба, значит, собственный отец копал под него все эти дни, пока шло стандартное расследование. В ту же секунду осознание привело его к вспышке ненависти к старшему фон Вицланду, хоть его Генриху даже не представлялось возможности встретить. Он был намерен уничтожить того, кто написал поганое доносение. Такой же предатель, как Ганс. Генри перебирал в уме все причины, по которым на Адама могли нажаловаться, но не находил ни одной. Это был самый образцовый офицер из всех, кого Генрих знал, и вот как Вермахт его отблагодарил. Но почему его отец никак не помешал? Вопросы оставались без ответа, пока Адам не нарушил гнетущее безмолвие и не принял решение удалиться, оставив всех в полном недоумении, резко выпалив выдуманную причину, чтобы скорее уйти. Не было ясно, сколько они ещё просидели в тишине. Ридель опустил глаза на стол, его губы вытянулись в узкую полоску, и на лице отразилось омерзение. Как только Йенс ушёл в свою спальню, Катя тут же подошла к Генри со спины и опустила руку на его плечо. Девушка склонилась и взяла со стола пару погон, вглядываясь в них. Стоили ли эти серебристые полосы той ответственности, которую несли за собой? Она не разбиралась в полномочиях солдат, но шаткое положение Генриха меж простым солдатом и офицером оставляло ту мелкую грань, на которой он мог сложить свои грехи на приказы свыше. Была ли разница в том, исполняешь ты приказы или отдаёшь их? Чьи руки были больше запачканы кровью? Катя видела в Генри только преданного исполнителя, имея возможность этим оправдывать его в собственных глазах, но, если он станет руководить этой кровавой вереницей, она больше не сможет придумать ничего вразумительного, чтобы самой поверить в его шаткую невиновность. К вечеру Йенс с Генри отправились за рождественской елью. Тёмный негустой лесок около реки казался зловещим. Каждый шаг отдавался хрустом, снег искрился, отражая от себя свет полной луны. Оба стали заметно молчаливее с визита лейтенанта. Сам воздух, окружавший их, сдерживал любые разговоры. Ни одного намёка на предпраздничное настроение не было, и каждый погрузился в свои мысли, пока Йенс, проваливаясь по колено в сугроб, не решился спросить: — Когда помиришься с Гансом, фельдфебель? — он шмыгнул и остановился у дерева с раскидистыми ветвями. Ель полностью покрылась инеем, и с каждым движением солдат с её мелких иголок горстями падал снег. Желудок Генри сжался в ком. Упоминание имени Ганса вызвало ту же неприязнь, что и произнесение вслух его нового звания. Он чувствовал, как напрягаются мышцы шеи, а зубы скрипят от раздражения. Он хотел повышения, желал его всем сердцем, но почти физически ощущал, что оно принесет лишь новых проблем, а не станет преимуществом. — Не планировал, — Генри покрепче ухватил ствол дерева и чуть замахнулся топором. — Обычно на войне не так теряют друзей, — Генри ничего ему не ответил, продолжая аккуратно постукивать лезвием. — У тебя из товарищей здесь всего ничего. Генри, не пойми меня неправильно, — Йенс покрепче ухватился, не позволяя деревцу прогибаться под ударами. — Но я хочу, чтобы вы замяли это дело. Ваши избегания друг друга смешны. Вы как дети. — Мне достаточно вас троих. Адам, Вильгельм и Йенс — они действительно были единственными, кто остался рядом. Он с трудом запоминал имена и почти ни с кем из солдат не здоровался, лишь кивал в ответ или чинно салютовал, если того требовало их звание. Ему действительно было достаточно. Когда речь заходит о преданности, есть ли разница, один у тебя друг или сотни? Подобно тому, как один точный выстрел на поле боя может спасти множество жизней, так и один верный друг способен значить больше, чем множество поверхностных знакомых. Юношеское стремление к широкому кругу общения сходит на нет, когда череда событий и года уносят за собой мимолетные знакомства. Это своего рода чистка, из всех остаются самые близкие. Цепляться за тех, кто уже не прошёл проверку временем, не имеет смысла. С возрастом начинаешь ценить качество, а не количество. Тысячи неглубоких связей не заменят честности, надёжности и открытости, которые он мог ожидать лишь от этой троицы. Они были и останутся его опорой. Пусть их пути были сведены трагичными событиями, но ценность, которую они представляли для Генриха, никогда не была поддельной. Он в последний раз ударил лезвием, и Йенс пошатнулся, когда ель поддалась. — Иногда мне кажется, что тебе достаточно и одной русской постели. Генри замер и сверкнул глазами на Йенса. Костяшки пальцев побледнели от натяжения кожи, когда он крепче ухватился за обух топора. Раздражение кольнуло каждую частичку кожи. Он ничего не ответил, и они пошагали в сторону дома, перешагивая через высокие сугробы. На следующий день Йенс уехал к семье. Он вернётся лишь к Рождеству. Катя установила ёлку на металлическую опору из трёх витиеватых ножек. Генрих прошёл мимо с кружкой в руках, коснулся её волос и присел рядом на корточки. В воздухе витал свежий, древесный и слегка смолистый аромат хвои, смешанный с лёгким запахом низкокачественного утреннего кофе, ставшего уже привычным. Катя аккуратно развешивала игрушки на пушистых иголках. Её рыжие волосы мягко струились по плечам, а на лице играла счастливая улыбка. Это станет их первым совместным праздником. Первым Рождеством. И пусть в советской стране привыкли праздновать Рождество в январе, это лишь означало, что теперь в его жизни появится ещё одна праздничная дата. Генрих тихонько наблюдал, и всё в его душе наполнялось глухим терпким ожиданием. Впереди их ждут спокойные дни. Дни, которые они смогут разделить на двоих. Он ещё ни разу в жизни не отмечал Рождество отдельно от семьи, и эти печальные, казалось бы, обстоятельства лишь вкладывали в его мысли размышление о том, что, вероятно, пришло время для создания собственной. Когда он смотрел на Катин искрящийся взгляд, ему хотелось тут же вынести чёртово кольцо и встать на колено. Ждать уже не было ни сил, ни желания. Все заботы и тревоги постепенно как-то плавно исчезали, оставляя со временем только светлые чувства. На мгновение Генри погрузился в воспоминания о прошлых годах и понял, что ни другая страна, ни другой дом, ни чужие традиции не искажали его представлений. Всё было как будто обычно. Совершенно обыкновенно. Шарики с рисунками животных, блестящих снежинок и геометрических узоров, в форме зайцев и птиц. Зеленые, красные, фиолетовые — Катя бережно подбирала каждую игрушку так тщательно, словно овощи на рынке. Лучи восходящего солнца через окно падали на блестящую мишуру, и та наполняла комнату разноцветным мерцанием. Теплая горница с самого утра была увешана ей в каждом углу. Он отвел её волосы в сторону, обнажая шею. Всем нутром он ждал, пока она обратит на него своё внимание, но её задумчивые глаза даже не оборачивались. Его взгляд прожигал её насквозь, но Катя продолжала уверенно его игнорировать. Генрих вздохнул и поджал губы, размеренно постукивая пальцами по колену. Он начинал тихо злиться, словно она вовсе не заметила отсутствия Йенса. Каждый день им приходилось искать время, чтобы остаться наедине; каждое отсутствие его друга сразу же расценивалось как возможность, но в этот раз Катя будто вовсе не замечала их уединения. Генри отставил кружку на скамью. Он притянулся к Кате со спины и, схватившись за плечо, осторожно повалил её на пол, придерживая. Она глухо приоткрыла губы от неожиданности и распахнула глаза. Непроницаемое лицо Генриха оказалось сверху, он раскинул руки по сторонам и впился в неё серыми ледяными глазами. Её локоны беспорядочно разложились на полу. Катя подняла ладонь, мягко прикоснулась к его подбородку, чувствуя мелкую щетину под осторожными пальцами. Генри прикрыл глаза и склонился, касаясь её кончиком носа. Такое прикосновение он уже считал родным. Каждый раз от этого девушка неосознанно улыбалась ему. Через мгновенье его губы накрыли её. Теплое и мягкое прикосновение сменилось жадным. Он осторожно перешёл на её щеки, еле дотрагиваясь кожи. Проводил пальцами от затылка к ключицам, затем опускал поцелуи к теплой трепещущей от биения сердца шее. Катя глубоко вдохнула, но ему пришлось остановиться, чтобы произнести: — Йенса не будет две недели, — шепот раздался так близко к её ушам, что жар от дыхания чувствовался на коже. Девушка приподняла уголок губ и тихо ответила: — Это не значит, что нам нужно всё время... — Это значит, — перебил её Генрих, снова впиваясь в её губы. Поцелуи становились жарче, но Катя продолжала улыбаться, пока его рука не оказалась у неё между бедер. Дыхание сбилось, когда Катя почувствовала, как все её тело напряглось от этого прикосновения. Скованное напряжение так душило её движения, что через минуту уже казалось, что она вся — словно натянутая струна. Она могла чувствовать, как гулко бьется сердце в груди. Дыхание становилось короче и прерывистей, а мышцы — напряженней. По нервам разливался огонь. Каждый раз, когда Генри двигался внутри неё, прикасался губами к её коже или скользил по ней пальцами, он заставлял это напряжение нарастать всё сильнее, пока девушка не чувствовала, что еще немного, и она больше не сможет сопротивляться своим ощущениям перед его настойчивостью. Раздался резкий стук в дверь, и Катя тут же испуганно приподнялась на локтях. Генрих злобно выругался, пару секунд посмотрел в её глаза и приподнялся, натягивая ниже свой свитер. Внутри него, казалось, бушевало пламя раздражения. Он глубоко вздохнул и широко распахнул входную дверь. Вильгельм с винтовкой наперевес ожидал прямо у входа, за ним в сторонке отстраненно вытянулся Ганс. Ганс тут же поднял взгляд на Катю, быстро вернувшуюся к украшению праздничной елки. Заметив движение его глаз, Генри вышел наружу, потеснив светловолосого паренька, и прикрыл за собой входную дверь, скрывая дом от посторонних взглядов. — Начальство едет, — коротко отчеканил парнишка. Его голос охрип от морозов и стал более мужественным, но лицо так всё же по-детски светилось. Даже когда улыбки на нём не виднелось, то, казалось, вся его кожа испускает эти светлые лучики. Улыбались сами его глаза, сама юношеская душа горела в них неугасаемым пламенем. Таким видом он сам убивал всё раздражение, которое вызвал в Генри этот визит. Вильгельм сумел оправиться от отравления так же быстро, как оно одолело его. Легкая болезнь не сказалась ни на его внешнем виде, ни на добром настрое. Генри коротко кивнул и вернулся в дом. Очередным лейтенантом оказался известный им Мюллер. Обычный Мюллер, среди тысяч таких же. Он командовал их операциями до того, как дивизию рассредоточили по населенным пунктам, поэтому был более, чем знаком. Генри провёл под его командованием чуть меньше полугода. И их нельзя было назвать приятными. Ридель топтался на месте в знакомом ему кабинете, наскоро накинутая форма казалась ему сковывающей движения, и он одернул её. Внимательнее огляделся по сторонам и заметил, что Адам полностью освободил принадлежащий ему когда-то стол. Ни единого намека о том, что кто-то до Мюллера тут располагался. Фон Вицланд, его друг и бывший начальник, стоял рядом, и его взгляд источал тысячи противоречивых эмоций. Генри чувствовал легкую ностальгию и странную горесть. Адам уже не был тем человеком, кто мог властно раздавать указы, сидя за лакированным столом, и это ощущалось, почти витало в воздухе. Он старался сохранить прежнюю выправку, но в этой комнате все понимали: теперь он просто офицер. Теперь они оба гордо стояли перед новым лейтенантом, который занял это место. Место Адама. Генри знал, каково это. Он ощущал то же самое, когда, оказавшись дома после ранения, увидел там Карла. То, что тебе так легко могут найти замену, сильно бьёт по самолюбию. Это сокрушает саму картину мира, втаптывает в грязь. Эта система даёт чёткое понимание, что ценность тебя как отдельного человека ничего не значит. Ты лишь часть механизма. Убери одну шестеренку, и её тут же заменит другая. Мюллер по-хозяйски разложился на потрёпанном кресле. Круглое лицо лейтенанта, казалось, сползало под тяжестью лет. Морщины окропили всё его загорелое лицо, а черты исхудали с их последней встречи, если Генри не обманывала память. Тяжёлые веки спадали на ресницы, когда он оглядывал присутствующих офицеров исподлобья. Лейтенант кратко представился, описал положение дел на фронте, но никого уже не удивляли печальные вести. То, что Африка была потеряна, было давно известно каждому, но усиление наступления Союзников вызвало в Генри явное напряжение. Как он считал, это лишь будет высасывать все и без того хрупкие силы с восточного фронта, а сейчас это как никогда могло стать решающим. Мюллер потребовал у Риделя и фон Вицланда остаться, когда горстка малочисленных офицеров уже разбрелась. Теперь они единственные фельдфебели в Горянах, если оставить в прошлом погибшего Карла. Неудивительно, что для них будет отдельный разговор. Лейтенант помнил Генри ещё рядовым солдатом, а спустя полгода видит его в офицерской должности. Адам — сын высокопоставленного офицера, наследник семейного дела, так неожиданно разжалованный, тоже наверняка вызывал интерес. Было столь непривычно смотреть на то, как Адам сам стоит по струнке в своём же кабинете, что Генри воротило от этого зрелища. Всё должно было быть не так. — Ридель, — лейтенант пальцем указал на Генри, вырывая его из забвенных мыслей. — Я помню вас с «Бамберга». Новый начальник непринужденно произнёс в его сторону лишь короткую фразу, но для Генриха эти слова были как холодный ветер, который внезапно пронзил его. В груди всё сжалось. Отголосками в голове всё сильнее и сильнее начал слышаться стук настенных часов. Генри на момент перестал дышать, затем слабо кашлянул и ответил: — Да, герр лейтенант, — звук собственного дыхания казался ему острее слов. Само упоминание о его участии в операции будто скальпелем извлекли наружу. Произнесенное Мюллером отзывалось в нём глухим ударом. Будучи легким напряжением, тревога Генри нарастала. Будто его череп раскроили топором надвое, вытаскивая все грехи наружу. Долгие паузы в их разговоре наводили ужас. Внутри что-то лопнуло. Вся его отстранённость от происходящего, витание в облаках и отдалённые мысли рухнули на землю при одном упоминании этого мерзкого названия. Ему не хотелось, чтобы даже Адам знал об этом, хоть то давно было всем известно. — Завтра вы двое направитесь в Селище, — Мюллер ткнул пальцем в карту, даже не смотря на неё. — Русские девки зарезали там двоих офицеров из «СА». Повторите былое. Солдаты остались без командования, но я предупрежу их о вашем приезде. Погоны Мюллера с плоскими шпурами отражали лучи солнца, нить алюминиевого цвета будто сама говорила Адаму о его унизительном положении, ведь совсем недавно такие же нити зияли на его собственной форме. Адам совсем не вразумил приказа и в непонимании уставился на Генри. Тот с широко распахнутыми глазами непрерывно смотрел на лейтенанта. На лице играли желваки от напряжения. Ридель сжал кулаки, и Адам чуть насупился. «Бамберг» — ничтожное слово, не значащее для Адама ничего. Генри многие дни до этого искал что-то более подходящее, но ни одно название не могло описать значения. Лексическая лакуна. Четыре с лишним тысячи мертвецов, загубленные судьбы и погребенные с матерями дети. Карательная акция — вот что значил «Бамберг». Так высшее командование лаконично называло это. Любопытное прикрытие ужаса под пустяковым названием города в Баварии. Генри, в отличие от товарища, сразу понял, что от них требуется. Он слабо покивал и опустил голову. Всё искал в себе силы сказать что-то против, но не мог. Не обсуждать приказы — это главное правило, исполнение которого требовал Мюллер. И само это знание будто затыкало ему рот. Он снова должен окунуть свои руки в крови, и на этот раз сам должен был отдавать приказы. Сам взять за это ответственность. Он оглянулся на Адама, и их настороженные взгляды на миг встретились. — И постарайтесь, чтобы это не заняло у вас весь день, — добавил Мюллер. Безопасность и спокойствие, выстроенные по кирпичику с каждым проведенным днём в этой деревушке, рассыпались, пока Генри обдумывал полученные указания. Генрих ощущал, как в его груди поднимается волна старых воспоминаний. Те раны, что он заливал алкоголем, те укромные уголки памяти, в которой он спрятал их, открылись в один миг. Он видел лица расстрелянных людей, слышал звуки вздымающегося огня и крики, которые до сих пор звучали в его голове, как эхо. Генри всем сердцем не хотел возвращаться к тому времени, когда каждый день был борьбой со своей же человечностью, с моралью и совестью, когда ему приходилось вовсе отстраняться от самого себя и быть лишь немым исполнителем. И как он мог так наивно предположить, что для него всё кончено? В течение всех восьми месяцев здесь он яро уверял себя в этом. Всё кончено. Война для него застыла, и он останется тут, пока всё это не обретет злополучный конец. Он заберет с собой Катю, и больше никто не будет мешать их спокойствию. Он заберет её подальше от войны, дальше от тех ужасов, что ей пришлось увидеть. Неужели, его план был настолько идеалистичен? Генрих вспомнил слова Адама о том, что сами Горяны должны уничтожить к февралю. Его план уехать с ней был ничтожен. Не имел ни малейшего шанса на существование, но продолжал греть его мысли каждую ночь. В голове всплывали все те картины, что он не смог утопить в опьянении. Каждая деревня, каждый человек. Воздух вокруг стал вакуумом. Он старался отстраниться, как и всегда. Считал промежутки меж стуком сердца в груди. Казалось, оно на мгновение переставало биться вовсе, но затем резко учащалось, возвращая к жизни. Генри сжал челюсти, сглотнул горечь во рту и медленно поднял глаза на Мюллера. — Это находится в компетенции частей СС. Они должны заниматься этим. Мюллер с презрением и злостью, что уже въелись в черты его лица, кинул взгляд на Риделя: — Должны, — лейтенант коротко кивнул, приоткрыв рот. Он неторопливо вытаскивал из своей сумки стопки бумаг на стол. Адам с удивлением заметил, что Генри был на грани. Казалось, всё его тело готово взорваться. Пальцы на руках безжалостно дрожали, обычно безжизненные глаза яро сверкали, грудь неумолимо вздымалась с каждым глотком воздуха. Он был настолько скован и обездвижен, словно у его виска зияло дуло пистолета. Генрих поджал губы и набрал в легкие воздуха, чтобы сказать: — Селище слишком близко. Это привлечет внимание, и тогда подполье будет только распространяться в соседних населенных пунктах. Я предлагаю отправить туда кого-то для поддержания порядка... — Предлагаю отправить вас в штрафбат. Генри перестал дышать. Он задрал подбородок, едва кивая. На лице мелькнула мальчишеская ранимость. — Будет исполнено, герр лейтенант. Мюллер кинул одобрительный жест. Два товарища одновременно отсалютовали. Как только они оказались на улице, Адам полез к Генри с расспросами, пока тот судорожно искал в кармане пачку сигарет. — Что от нас требуется? — фон Вицланд нахмурено вглядывался в бледное лицо товарища. Генри почти издевательски усмехнулся. Эти слова точь-в-точь повторяли его собственные в свой первый раз. Он пробовал ответить, но чувствовал ком в горле каждый раз, когда пытался сделать вдох. Они молча простояли несколько минут, пока Ридель торопливо не докурил. Процесс вдыхания едкого дыма стал для него сродни дыхательным китайским практикам из Катиных книг. Каждая затяжка старалась привести в чувства. Вернуть к реальности. Вырвать из блуждания по собственным воспоминаниям. Он закончил, выбросив сигарету под ноги. Затуманенный взгляд вцепился в неприметную точку и не отрывался ни на мгновенье. — Встретимся тут. В шесть. Это было единственным, что он осилил произнести. Генрих должен был подготовиться. Время, казалось, остановилось. Лай собак, пение птиц и шарканье сапог о снег, смешивающаяся в два языка речь. Вокруг него раскинулись простые деревянные дома, где-то покосившиеся крыши, обрамленные редкими огородами, укутанными белоснежным покровом. В воздухе витал запах дыма от печей. Солнце, едва пробивающееся сквозь облака, окрашивало небо в бледные оттенки серого и розового, но для Генриха это было лишь фоном. Он остановился у скрытого от глаз местечка, где они заботливо составили в ряд всю имеющуюся технику, пряча её от вражеской авиации в негустом леску. Сейчас в этом не было никакой пользы: снежный покров скрывал под собой всё. Грузовик марки «Mercedes-Benz L300S» не использовался их подразделением уже несколько месяцев, но кузов до сих пор был наполнен ящиками с боеприпасами. Крупная хромированная решетка радиатора покрылась инеем. От снега тканевая крыша чуть провисла, требовалась очистка и хотя бы визуальная диагностика, прежде чем использовать автомобиль. Собравшись с мыслями, он начал отдавать приказы солдатам. Его голос звучал уверенно, но в глубине души он чувствовал, как скованность пронизывала до костей. Генри наказал паре рядовых стаскать внутрь кабины десять канистр керосина и расчистить путь от снега. Он тщательно проверил шины на предмет трещин, вздутий или других повреждений. Их единственный водитель погиб от партизан, и Генри пришлось потерять немало времени в поисках человека, способного управлять грузовиком. Ридель изучил кабину и постарался максимально изолировать взрывоопасные вещества от любых воздействий в процессе езды. Каждое действие казалось механическим. Это напомнило ему подготовку к похоронам. Вся суета, возникающая в процессе и требующая решения, переключала фокус внимания и отдаляла от собственных чувств. Когда всё было готово, он забрался в кузов, крутя ключи в еле дрожащих пальцах, и закурил. Закрыв глаза, он представил, как будет выглядеть завтрашний день. Операция, которую он готовил, была просто унизительной. Вся эта подготовка была унизительной. Он не мог позволить Адаму взять и каплю ответственности за то, что произойдет, поэтому оставил того в полном неведенье. Генри по себе знал, как это сложно — увидеть это впервые и принять полное участие. Адам был старше и мудрее. Он вовсе не походил на молодого Вильгельма, но отчего-то Генрих желал защитить и его от этого хаоса. Пальцы с зажатой в них сигаретой опустились, его взгляд уцепился за керосин. Взорвётся ли он вместе с этим грузовиком, если скинет пепел на канистры? Палец ударил по тлеющему табаку, и мелкие искры полетели вниз. Такой же вызов судьбе, как когда-то подброшенная Катей упаковка спичек. Ничего не произошло. Он прижался затылком к холодному кузову и прикрыл глаза. Генри погрузился в тяжелые мысли, которые завели его намного дальше, чем скорое «завтра». Он знал, что Германия начинает тормозить своё продвижение. Возможно, даже проигрывает войну. И тогда вопрос был только один: что будет с ним? Если они всё же смогут перевернуть ход событий и выиграть у Союзников и СССР, то это случится не скоро. Но если они проиграют... Пальцы сжались в кулаки. Даже если Генри удастся выжить, его ждёт виселица или расстрел. Его, несомненно, признают военным преступником. Одно только участие в операции «Бамберг» автоматически подписывает ему смертный приговор. Ни один международный суд в мире не примет во внимание показания: «Я не хотел этого делать». Отказываясь исполнять приказ, его застрелили бы на месте свои же или выкинули живым щитом на передовую в составе штрафного батальона. Но какое значение его отказ от приказов будет иметь, когда угнетаемый ими советский народ будет желать его смерти — самого непорочного отмщения. Сидя в одиночестве в холодном кузове, он рассмеялся: как Катя могла позволить себе влюбиться в него, зная, что он, как и она, обречен? Ему требуется перевезти её в безопасное место ещё до начала февраля... До того, как Горяны исчезнут с карты. Единственным выходом, который мог спасти их обоих, было бежать. Но впереди их ждали красноармейцы, а позади — армия «Центр». И если Генри мог притвориться русским, просто спрятав форму, то немецкий Кати всё ещё был недостаточно хорош. Требовалось уйти так далеко вглубь России, чтобы ни один истребитель не смог догнать. Его попытки держаться за эту советскую девушку превратили их надежду на спасение в такой призрачный шанс, что Генри иногда задавался вопросом, не воображает ли он его существование. Они могли двигаться только вперёд, на восток, открывая для себя собственную Восточную компанию. Но если он попытается сбежать вместе с ней, их выследят. Рано или поздно всем будет известно, кто он. И тогда в мире не найдется страны, где бы его не арестовали, кто бы не одержал победу. Этот факт особенно стал значим с его новой должностью. Деревянная дощечка под ним жалобно скрипнула, и Генри принял самое важное решение в своей жизни — они уйдут. И уйдут очень скоро. Но не сегодня. Завтра ему придётся выполнить всё, что потребуется. Последние испытания перед тем, как он сбросит эту чёртову форму, чего бы это в конце концов не стоило.