LXV

Генри бесцельно шатался по деревне. Возвращаться домой не было ни сил, ни желания. Каждая клетка тела содрогалась, когда мысли заводили о скором наступлении утра. Ожидание казалось хуже исполнения самого деяния. Оно сжирало изнутри настолько, что в процессе от него уже ничего не оставалось, чтобы чувствовать. Бесстрастный взгляд пытался зацепиться за любую мелочь в попытке отогнать навязчивые сомнения. Холод разогнал местных жителей по домам с тёплыми печами. Он застыл на пустой заснеженной улице. За редкими колышками покосившегося забора мелькнула фигура Вильгельма. Белая рубаха едва ли могла укрыть его от мороза; щёки горели краснотой, а светлые волосы трепыхались с каждым ударом топора о промёрзлое полешко. Почему он этим занимается? Генри нахмурился, с усилием размышляя, но мозг отказывался ясно отдавать отчёт и отвечать на сигналы. После долгого ступора он наконец нашёл ответ: в деревне не осталось мужчин. Пожилая пара в доме Вильгельма вряд ли смогла бы осилить такую работу. А все здоровые мужчины отправлены в Могилевское гетто. На лице зазияла легкая усмешка, и он поплелся дальше. Хорошо, что Вильгельма не будет с ними завтра. Чувство безысходности становилось всепоглощающим. Оно стирало всё увиденное и подавляло услышанное, оставляя пространство лишь для собственных мыслей. Прошло три часа с приезда лейтенанта, но они казались Генри вечностью. Дверная ручка тихо скрежетнула, он неуверенно остановился на пороге дома, лишь когда уже промёрз до костей. Сидя на коленях, Катя протирала от скопившейся пыли ёлочные украшения. Едва он успел закрыть за собой дверь, она вскочила: — Ты будешь обедать? — он промолчал ей в ответ, не поднимая взгляда. Генрих снял куртку, а затем виновато глянул на неё. Катя никогда не простит ему завтрашнего дня. Сделает вид, что простила, не будет упоминать, не скажет ничего против, но её память он никогда не излечит. К тому же, он собирался забрать у неё всё: лишить дома, забрать далеко от семьи и оставить на верную погибель единственную подругу. Даже не мог гарантировать, что у них всегда будет еда, чистая вода и ночлег. Не в силах был дать ей ничего, кроме себя самого, так отчего он смел надеяться, что она уйдет с ним? Он смотрел на Катю неотрывно. Сомнения ломали его на части и рвали разум по кускам. Правда о «завтра» была у него на языке, но он заколебался и проглотил её, не желая пропускать её даже в собственные мысли. Все чувства так возросли, что держать их внутри казалось пыткой. В глазах напротив был, казалось, весь его настоящий мир. В них были надежды на будущее и мечты, но он вкладывал в них слишком много, непосильно много для самого себя. Поднимая веки, он видел их перед собой, но, прикрыв глаза, представлял себе скорое будущее. Она ведь действительно смогла поверить, будто он исправился. И вся ирония была в том, что исправлять ему было нечего. Будто он когда-либо хотел совершать подобное. Если не рассказать Кате о полученном приказе, это станет болезнью. Гниль, расползающаяся в их умах и превращающаяся в гангрену до тех пор, пока больную часть не отрежут. Отрезать. Что, если они сбегут прямо сегодня? — Meine Liebe... — «любимая». Катя в недоумении остановила взгляд на его трясущихся руках. Губы мелко дрожали. Неожиданно она вновь услышала в его словах явный немецкий акцент, от которого, как ей казалось, давно смог избавиться. Секунда. Другая. Он не говорил, не двигался — будто время для него остановилось, расфокусированный взгляд, без каких-либо признаков привычного спокойствия, только и зацепился за её собственный. У Кати перехватило горло. Медленно и ядовито страх разлился по венам. Она осторожно подошла ближе и, слегка обнимая, коснулась его спины кончиками пальцев, ища спасения в источнике своих же тревог. Генрих тут же нахмурился и тяжело, отрывисто выдохнул. Катя прикасалась к нему именно так, казалось, тысячи раз, но этот что-то сломал внутри, он был особенным, разрушительным. Генри резко осел на пол, будто ноги перестали держать. Она прижалась подбородком к его макушке и осторожно провела уже подрагивающими пальцами по волосам. Внутри неё самой разразилось жуткое напряжение. Требовалось знать, что случилось. Это было жизненно необходимо. Страх начал окутывать её мысли, не позволяя задать вопроса. Никогда до этого ей не приходилось видеть его таким. Генри прижался к её животу, чувствуя тепло через ткань. Родной запах её тела, мягкость кожи под его сжимающимися пальцами. Но, закрывая глаза, он видел лишь пламя. Дребезжание моторов, заглушающее все голоса. До его сознания доходили самые резкие крики. Нереально, невозможно близкие голоса из далекого-далекого прошлого переплетались меж собой. Тёмные пятна людей. Первые звуки выстрелов, и они падают, пугаются и валятся на землю, как под немым пулеметом. И тут же снова поднимаются, растягиваются в цепь. Немая мольба застывает в этих глазах. Генри покрепче сжимал девушку, будто пытаясь выползти из обрывков воспоминаний. Рука перезаряжает винтовку, а вместо людей были видны только безликие образы. Ничего живого, ничего человечного, только двигающиеся мишени. А в голове одна задача и единственная цель. Ничего постороннего в мыслях быть не может и не должно. Внутренности сжимались от трезвого созерцания тех ужасов. Они были так задвинуты в уголки разума, что обрушились на него со всей силой. Казалось, он сходил с ума каждый раз, как только его глаза закрывались. В его изрешеченное, продырявленное сознание с мучительной отчетливостью врезались картины бурой земли с жирными пятнами солнца и с корчащимися или уже мертвыми иссиня-черными телами, которые лежат на ней, как будто, так и было нужно. Один, два, двадцать человек, сотня? Он никогда не считал. Подростки, совсем ещё дети, хватают его за ногу и кричат, когда он проходит мимо. Кажется непостижимым, что к этим изодранным в клочья мертвецам приставлены человеческие лица. Зачем они им? Последние выстрелы. А затем всё стихает. На весь мир вокруг обрушивается тишина. Природа не дает ни единого упоминания о произошедшем. Она незыблемо наполняет слух новыми звуками, стирая память о недавно живших на её просторах. Он же видел перед собой лишь их глаза. Глаза мертвецов, что остаются открытыми. Они обращены в чистое бездонное небо, которое совсем никогда не вспомнит о них. Катя услышала всхлипы. С шокирующей остротой она всматривалась в него, не видя глаз. Тело оцепенело. — Катя... — Всё хорошо, — начала твердить она, хоть была совершенно уверена, что это не так. Когда-то, если его не будет рядом, её горящие прекрасные глаза, что подарили ему надежду, будут так же отражать чистоту небосвода, пока не расплавятся в огне. Генри так крепко прижал её к себе, словно боялся потерять. Она то и дело повторяла: «Всё хорошо». Не переставала гладить его волосы и проводить кончиком носа по макушке. Звуки вокруг стихли. Он слышал, как собственное сердцебиение замедляется в её объятьях. — Я блядский убийца. Её руки застыли. Весь кислород и звуки, которые когда-либо существовали, внезапно исчезли, и перед ней была огромная пустая бесконечность. Сердце бешено заколотилось, с каждой секундой ускоряя свой темп. Безуспешно Катя пыталась бороться с собственной истерикой, когда мозг уже крутил сотни мыслей о том, что Генри мог совершить. Каждое предположение казалось хуже предыдущего. Просто дышать. Ей требовалось просто дышать. Генри начал почти задыхаться. Его буквально разрывало на части, грудь болезненно сжималась при каждом вдохе. — Я не хотел подчиняться... Я, — его слова то и дело прерывались от невозможности полноценно вздохнуть. — Всё хорошо, — уверяла она, но слова шли потоком, шли бездумно, она не придавала ни единого значения сказанному. Генри отчаянно хватался за недостающий кислород, в попытке продолжить говорить, но слова сбивались: — Я так... Я так сильно облажался... Его мир сузился до одного квадратного метра. Он вовсе не хотел существовать. Пустить себе пулю в висок за ближайшим углом было единственным приемлемым вариантом. Лишь одно осознание реальности останавливало его: после декабря наступит январь, так же незаметно за ним подкрадется февраль, и тогда он получит распоряжение об уничтожении деревни. Всё, чего он хотел, — это сохранить её жизнь. Сохранить их жизнь. Он не мог сбежать один или умереть сейчас. Любой её вздох был причиной для его жизни. С каждым её прикосновением, каждым словом, она оборачивалась бинтом вокруг его ран и становилась исцелением. Его тыл, скрытый от глаз. Эта связь воскрешала из мёртвых саму его душу. — Всё будет хорошо... Катя не находила других слов. Она могла принять любой его проступок, любую провинность перед ней, но с того момента, как Генри перестал быть для неё простым солдатом, стало невозможно принять его бесчеловечность. Страх снова провалиться в эту бездну, ощущать рядом лишь врага, захватил её разум колкими иглами. Она повторяла одни и те же фразы, но её голос начинал всё больше дрожать. На глаза наворачивались слезы. Катя крепко сжала Генри в своих руках и замолчала, подавляя собственные всхлипы, утыкаясь щекой в его мягкие волосы. Время будто истеряло свою ценность. Попытки подарить Генри заветный сон не увенчивались успехом. Отвар пустырника вовремя сработал, и Генрих, наконец, провалился в сон. Стоя в дверном проёме, она ещё какое-то время наблюдала за ним. Лицо источало блаженное спокойствие, и единственным упоминанием его срыва оставались подергивающие пальцы. Этот покой будет для него не столь долгим, как хотелось бы.  Взгляд Кати вовсе стал безжизненным после раскрытия всей правды. Дверь в спальню тихо скрипнула и лишила комнату любого света. Девушка пол ночи провела в горнице, утыкаясь локтями в пошарпанный деревянный стол. С сигареты то и дело самовольно падал пепел, что она забывала вовремя скинуть. Мысли туманно блуждали, пока совесть разносила каждую из них на чаши весов. Она не была уверена, что сама не причастна к этому, но ей ли самой выносить приговор? Могла ли она оценивать поступки Генриха, его приказы или собственные действия? Не для этого ли придуман высший суд? В перерывах меж сигаретами девушка кусала ногти, уставившись в одну точку, вовсе не придавая визуальному восприятию мира какого-либо значения. Любое её размышление сводилось к одному лишь Генри. Всё непременно приводило к дикому желанию вытащить его из реалий этой войны. Упрятать. Впервые она ощутила себя сильнее, чем он. Впервые допустила возможность преступления против совести, лишь бы только оградить. Пепел безвольно опал на стол, и Катя метнула к нему свой взгляд. Она прикусила губы и вздохнула, прикрывая уставшие глаза. Никогда раньше она не задумывалась, как сильно успела привыкнуть к нему. Полюбить настолько, что его отсутствие уже казалось чем-то нереальным. Полюбить столь глубоко и безоговорочно, что любые его сама жизнь вокруг неё казалась мелочью в сравнении с этим чувством. Ясность разума затмилась этим образом. Когда Йенс объявил ей о смерти Генри, горечь не казалась столь существенной, как сейчас. Когда смутные иллюзии рассеялись, страх потери этой любви стал незыблемым. И причина этой потери не имела особого значения, будь то его смерть, вынужденная разлука или же обыкновенная потеря интереса. Всё было мучительно. От курения во рту уже чувствовалась горечь, но пальцы сами потянулись к пачке, чтобы достать оттуда последнюю сигарету. Отбрасывая все смутные бесцельные мысли в сторону, она ясно понимала, что нужна будет ему завтра. Быть рядом — вот то единственное, что Генри потребуется от неё по возвращении. Ничего более существенно дать она не могла. Его рассказ ясно дал понять: отрави она его, как когда-то Вильгельма, и дело отложат до выздоровления. Размышления о меньшем зле не оставляли её мыслей. И всё же личный эгоизм победил. Кто бы ни одержал победы, её обязательно будет ждать расплата. Катя осторожно поднялась, чувствуя натяжение мышц в ногах. Она тихо прикрыла за собой дверь в спальню и опустилась рядом с Генри. Девушка нервно сглотнула, ощущая знакомый и уже полюбившийся запах. Вся эта спальня ассоциировалась у Кати только с ним. С Генрихом. Она едва ощутимо провела пальцами по его руке, поцеловала в спину, задержавшись губами на его коже так, словно он был иконой, и опустила голову на холодную подушку. Следующий день принес страдания им обоим.