LXVI

Чтобы хоть чем-то занять себя и отвлечься от мыслей, Катя присоединилась к Даше в столовой. Постоянный трёп на фоне и физическая работа хорошо справлялись со своей миссией, задвинув мысли о Генрихе в дальний уголок. Но они маячили где-то на фоне, постоянно напоминая о себе, цепляясь за любую возможность. Катя в красках представляла его образ: как он будет исполнять свой приказ, как его пальцы сожмут курок, как он пропахнет гарью, а волосы покроются пеплом. Но всё это было где-то под слоями текущей реальности, которой служила грёбаная чистка овощей, мытьё посуды и уборка. Все эти непрекращающиеся принеси-подай стали щитом для её разума. Она никому не решилась сказать о том, что должно вскоре случиться. Даже Даше. Если бы она узнала, то наверняка попыталась бы сама сообщить партизанам. Зная численное преимущество, Катя даже не надеялась на спасение Селища, но верила, что отчаянный русский дух потянул бы отряд на самоубийственную бойню. Когда обед был готов, она уже ждала его возвращения. После полудня Катя стала ежечасно выходить через заднюю дверь кухни, чтобы покурить в одиночестве, избегая всех до единого. Её взгляд устремлялся в небо, ища любые признаки поднимающегося дыма. В стороне Селища оно продолжало оставаться чистым. Дым показался к вечеру. Катя отбросила сигарету и прижалась к обнесённой тёсом стене. Она осела на снег и прижала к себе колени, опуская голову. В минутной слабости на глаза навернулись слезы. Судорожно она сметала их со своих щёк холодными рукавами пальто. Скоро такой же дым покажется над их деревней, а затем над следующей. И ни она, ни Генри ничего не смогут сделать с этим. Какую бы должность он не возымел, приказы отдавались так высоко, что это казалось недостижимым. Внутренняя борьба с собственными убеждениями и любовь к этому человеку истязали её. Этот яд пропитал кожу и сам воздух вокруг. Резко поднявшись и поправив фартук, девушка быстро вбежала обратно на тёплую кухню. Запах картофеля, куриного бульона, мяса и свежего хлеба наполнял всё безликое помещение. Казалось, он пропитает её волосы, словно сигаретный дым. Катя выносила ужин на расписных белых тарелках. На каждой виднелись сколы или мелкие трещины, но ни одну посудину нельзя было выкидывать до полной её непригодности. Её глаза бегали по заполненной столовой. Близость стольких солдат всё ещё заставляла сердце биться чаще. Кому-то было за сорок, иным не исполнилось и двадцати, но серая форма обезличивала каждого из них. Какого бы цвета ни были их волосы, какой бы ни была стрижка, цвет глаз и тон кожи — все были одним целым. Сейчас они виделись ей безвольным оружием в руках Германии. Инструментом. Катя слабо улыбнулась, когда ставила тарелку перед Вильгельмом. Заметив паренька ещё до раздачи, она сунула в его порцию дополнительный кусок курицы, спрятав его под картофельным пюре. Она даже не отдавала себе отчёт: зачем? Это было простым жестом благодарности за его лояльность. Кто бы мог подумать, что когда-то она будет признательна лишь за отсутствие враждебности в чужих глазах. Её работа была закончена, но Генри так и не приехал, хоть дым на небе уже успел скрыться за ночной темнотой. Она сняла фартук, скинув его в корзину на кухне, накинула пальто и попрощалась с суетливо бегающей подругой, дёрнув её за тёмные косы. Взглянув напоследок на часы, Катя вышла через запасной выход из кухни и застыла. Она мгновенно ощутила, как холодный вечерний холод обнял её. Сам мир вокруг будто потемнел. Царившая тишина нарушалась лишь порывами ветра, шорохами, и отдаленной немецкой речью. Всё казалось пустым. Чёрные силуэты густых ветвей впереди прорывались к тёмно-синему небу. Их контраст с зимним сумраком подрывал тусклый свет из окон столовой позади. Она сделала глубокий вдох, наполняя лёгкие свежестью, и, несмотря на мрак, почувствовала, как мир вокруг стал чётче. Странное чувство уединения ещё никогда не было столь приятным. Снег мелкими крупицами кружил в воздухе, искрясь в своём непредсказуемом полёте. Она достала сигарету, рассматривая её в руках несколько секунд. В Селище было пятьдесят шесть домов. Её леденящий взгляд сузился, и она выкинула сигарету в снег. В этот же миг хрустящий звук отчетливо раздался в её затуманенном мыслями разуме. Катя быстро огляделась по сторонам. Щелчок взведения курка. Её губы приоткрылись, и девушка отступила на шаг назад. В зимней тьме она разглядела лицо Ганса. — Geh, — «иди», — произнес он, резким движением пистолета указывая на заросли деревьев. Направленное на неё оружие блеснуло в тусклом свете. Нервы мгновенно натянулись струной. Все органы одновременно сжали в тиски. Испуганные глаза бешено метались по лицу мужчины, мир вокруг неё словно замер, оставив только угрожающий силуэт напротив. Она медленно переставила ногу, оставляя под ботинком глубокий след. Снег хрустнул так громко, словно стекло. Глаза Ганса светились холодным блеском. Пара шагов вперед, и вот солдат уже был позади. Катя судорожно бегала глазами, переступая через сугробы. Её мысли путались, а каждый звук казался оглушительным: — Schneller! — «быстрее». Катя вздрогнула. Его голос прогремел, отражаясь эхом в её ушах. Пальцы на поднятых руках безудержно затряслись, и она почувствовала, как страх проникает под кожу. Тревога нарастала, била в сознание, как волны о скалы, сильнее и ярче с каждым пройденным шагом. Мысли о жизни и смерти переплетались, создавая непрерывную нить. Жить. Она непременно должна жить. Генрих придёт за ней. Генрих всегда успевает вовремя. Генрих всегда в конце концов оказывался рядом. Катя почти начала задыхаться от подступающей паники, когда вдруг почувствовала резкий удар по голени. Она упала вперед, провалившись руками в леденящий колкий снег. В её волосы тут же вцепилась чужая рука. Взвизгнув, она схватилась за корни волос, пытаясь вырвать их из чужой хватки, но только почувствовала, как тело сжимается под натиском страха. Генрих не придёт. Он в Селище. Холодная сталь угрожающе прикоснулась к виску, и девушка снова вскрикнула, когда хватка усилилась. По щекам тут же потекли ручьи слез, смешиваясь с холодным воздухом, и всё тело мелко задрожало. — Hure! — «шлюха». Ганс резко дёрнул её за волосы, заставив Катю врезаться головой о ствол берёзы. Вся правая часть лица тут же начала неистово гореть. Когда Ганс отпустил её волосы, она упала вперёд, как тряпичная кукла. Снег обжигал руки, и она с отчаянием попыталась отползти, но тело отказывалось подчиняться. Вдруг она ахнула, когда почувствовала тяжёлый удар под рёбрами, как будто кто-то вырвал из неё всю жизнь. Дыхание остановилось, и она глухо чувствовала своё же сердцебиение, отзывающееся в ушных перепонках. Удары не останавливались, как барабаны войны, звучащие в её голове. Она пыталась ухватить ртом воздух, но тот будто отказывался проникать в лёгкие. Катя начала брыкаться, пытаясь подняться на ноги и бежать, но под ударами Ганса её тело лишь сворачивалось в клубок. Ганс снова схватил её за волосы. Страх заполнил собой всё её существо, поглощая мысли. Из всего человеческого в ней, казалось, остался лишь инстинкт, цепляющийся за любую возможность выжить. Всё затихло, удары прекратились. Звук взведения курка. Мир вокруг замер в ожидании. — Soldat! — «солдат». Катя с трудом разлепила глаза. Адам стоял в нескольких метрах. Хоть он и выглядел уверенно и решительно, пистолет в его руках показался Кате игрушкой. — Lass sie los, — «отпусти её». Твердый низкий голос разрывал пустоту. Ганс растерянно сделал шаг назад. В тот же момент Катя перебрала ногами, отползая. Каждое движение причиняло невыносимую боль в ребрах, спине и пояснице, словно кто-то вонзил в неё острые иглы. Леденящий холод пронизывал до костей, и пальцы горели, но девушка вовсе не замечала этого. Адам оказался ближе, и одна его фигура будто разрезала на части этот кошмар в её глазах. Он протянул ладонь, и Ганс, ошарашенный и растерянный, бездумно вложил в его руку своё оружие. В глазах напротив Адам читал истинную ярость, и невольно адреналин начал бурлить в его венах. Казалось, Ганс вот-вот накинется на него. Фон Вицланд твёрдо протянул ладонь к Кате. Она вскинула брови, глядя на него снизу вверх, и беспокойство заставило тело оцепенеть. Его голубые глаза метались от неё к Гансу. Поборов свой страх, она вложила свою руку в его. Поднимаясь, Катя почувствовала каждую мышцу. Легкие лишились кислорода, девушка тихо зашипела, ощутив, как её повреждения разносят боль по всему телу. Адам велел Гансу идти впереди, пока сам он шёл по правое плечо от Кати. Она не знала, почему пошла за ним следом. Всё было будто механически, вовсе неосознанно. Процесс дыхания превращался в пытку. Она не могла сделать и шага, не ощутив при этом, словно что-то разрушается в её груди. Девушка прикусила губу, сдерживая слезы. Она боялась, что может потерять сознание, если от всхлипов начнет чаще втягивать воздух. — Спасибо, — тихо сказал Адам, чтобы Ганс не расслышал их. Катя непонимающе глянула на него, всё ещё не успев прийти в себя. Но Адам он тут же продолжил: — Жаль, что я сам не написал это раньше, — Катя чуть свела брови и оглядела его с ног до головы. Взгляд казался совершенно спокойным, пока ночной воздух наполнился его горьким смехом, который не был адресован ей; его сознание блуждало в бездне, как будто Адам сам подвешен между реальностью и пустотой. Они медленно шагали в сторону дома. Катя с каждой секундой боялась, что Ганс обернётся. Он посматривал на них, но Адам только указывал тому продолжать путь. Солдаты поглядывали на них со стороны, но Адам спрятал оружие, и им не за что было зацепиться. — Я не понимаю, — прошептала она, её слова едва достигли его ушей. Адам усмехнулся в ответ. Фон Вицланд перечитал написанную на него жалобу двадцать один раз. Его не волновало понижение в должности или мнение отца. Но он в действительности старался, отдавая всего себя армии. Посвятил свою жизнь служению Рейху и не мог отыскать в себе ни единого промаха, в какие бы тёмные углы своей деятельности не заглядывал. Освобождая свой кабинет от личных вещей, он напоследок глянул на чёртову бумажку. Каждый раз он пытался найти саму суть, узнать причину, основание для такой резкой реакции солдата на его руководство. Вкладывая всё внимание в написанный текст, его то и дело преследовало ощущение, будто он что-то упустил. Взгляд зацепился за дату — двадцать третье ноября. За два дня до этого они с Генри спокойно праздновали его день рождения. В разуме вдруг искрой промелькнула мысль, за которую он не успел ухватиться. Адам резко уселся за стол, разъярённо смахнув всю канцелярию в сторону, цепляясь пальцами в исписанный лист. Ленц. Донесение написал Ленц — единственный водитель-механик в его составе. Он помнил, как по приезде читал его личное дело. Мысли путались, и Адам в слабом свете ламп пытался ухватиться хоть за одну, сложить пазл. Ленц погиб от рук партизан в день рождения Генри. Двадцать первого ноября. Адам прошарил всё его личное дело, чтобы удостовериться. Всё верно. Затем он провел половину ночи, погруженный в мрачные размышления, сравнивая почерки, словно это было единственным способом найти утешение. На столе перед ним разбросались отчеты о состоянии техники, сведения о разведке и данные о снабжении. Каждая буква, каждый завиток казались ему важными, как если бы они хранили в себе ключ к разгадке его собственных неудач. Он, казалось, запомнил каждую деталь, каждую мелочь в особенностях написания букв в поганом доносе. Собираясь покинуть кабинет, Адам только захламил его разбросанными документами. В конце концов, он наткнулся на перевод сводок, что изъяли у партизан. Выкинул один лист, второй, третий. И следующий был переводом, который выполняла Катя. Идеальное сходство. Адам усмехнулся, не в силах сдержать иронии: — Ты ошиблась на два дня, — его голос прозвучал для неё словно холодный ветер, когда девушка поняла, о чём была речь. Катя остановилась. Адам всем корпусом развернулся к ней. Катя осматривалась по сторонам в поисках укрытия, мечтая испариться, сбежать, исчезнуть. Волоски на её шее встали дыбом, горло свело, а пальцы вновь задрожали. Девушку вдруг охватило чувство тошноты, как будто она оказалась на краю обрыва. Шокировано вцепившись взглядом в лёд под ногами, она ощутила, как желудок свернулся в тугой узел. Осторожно, словно боясь нарушить тишину, она перевела широко распахнутые глаза на бывшего лейтенанта. — Подписавшийся под жалобой солдат погиб раньше, чем якобы её написал. Это был твой почерк. Я сравнивал. Катя глубоко вдохнула, и по телу тут же отдалась режущая боль. Она сдерживала нарастающую панику, чтобы снова не заплакать, но всем своим существом ей хотелось лишь разрыдаться от отчаяния. Нужно было просто вернуться к Генри. — Я правда благодарен, — он глухо посмеялся, наблюдая её страх, и помотал головой. — Если бы я знал, что это освободит меня от обязанностей... Жаль, меня не разжаловали до рядового. Глаза Кати расширились, будто Адам был самым страшным, что ей довелось видеть в жизни, она крепко сжала свою левую руку в правой и перебрала ногами на одном месте. Фон Вицланд продолжил идти, вовсе перестав обращать на неё внимание. Катя осторожно поплелась сзади, не отводя взгляда от солдат. Адам приказал ей зайти в дом, оставаясь стоять с Гансом возле забора. Он достал из кармана две сигареты и протянул одну Гансу. Тот вскинул брови и рассмеялся, будто не верил, что Адам мог предложить ему что-то столь банальное. Лицо Адама оставалось непроницаемым, как каменная стена, не выдавая ни эмоций, ни сомнений. Он отвернулся, поджег свою сигарету и сделал глубокую затяжку, позволяя дыму окутать легкие. Вечерний холод пробирал его до костей, заставляя вжать голову в плечи, едкий дым вместе с паром поднимался, кружась в морозном воздухе. Вечерняя тишина казалась бесконечной. По правде, Адам долго размышлял о том, как поступить с девчонкой. В конечном счете, он решил оставить это на совесть друга. Он рассказал Генриху обо всём только сегодняшним утром. — Зачем мы здесь? — наконец спросил Ганс, но Адам лишь холодно взглянул на него чистыми голубыми глазами. — Мне нечего выяснять с этим... — Ганс уставился в небо, не решаясь продолжить. Каждый день он вспоминал строки из письма его жены. О том, как она ждёт его возвращения, чтобы только развестись. Эти слова ежедневно всаживали нож в его сердце. Сегодня в столовой Ганс высказал Вильгельму опасения, что жена увезёт с собой детей, он лишь рассмеялся и сказал: «Можешь называть меня сыном, если тебе от этого станет легче». В его сознании что-то щелкнуло. Это было последней каплей, как и поданный из рук русской шлюхи ужин. Ему физически необходима была минута слабости. Простая, человеческая, обыкновенная месть. Ганс вполне искренне наслаждался этим моментом: сейчас Ридель выбежит, начнёт сыпать ругательствами и накинется на него, защищая свою русскую потаскуху. Он глубоко вздохнул и морозный воздух заполнил легкие. Интересно, Генри ощутит злость в той же мере? Будет ли Ридель взбешен так же, как он сам? Через две минуты, ровно как рассчитывал Адам, чтобы докурить, Генрих выскочил из дома. фон Вицланд взглянул на улыбающегося Ганса и встал чуть позади, когда Генрих уверенно зашагал к ним, готовый к конфликту, который уже назревал в самом воздухе. В темноте деревенской широкой улицы не было ни души. Только слабые огоньки из окон освещали поблёскивающий снег. Адам достал пистолет, развернул его и одним точным, мощным движением ударил рукояткой по затылочной кости Ганса. Глаза солдата расширились, на мгновенье в них мелькнуло удивление, словно он пытался понять, что произошло. Его тело начало терять контроль. Ноги, которые только что твердо стояли на земле, вдруг подогнулись под весом тела, будто под ними убирают опору. Руки, которые еще секунду назад могли защищать или атаковать, безвольно опустились. Ганс начал падать, когда Генрих уже был рядом. Этот процесс казался почти плавным, как в замедленной съемке. Сначала наклонилась голова, затем плечи, и, наконец, Ганс глухо коснулся земли. Генрих скривился, сжав руки по бокам. Он покружился вокруг Ганса, глядя в небо, словно пытался унять вскипевшую ярость. Глубокое быстрое дыхание дополнялось блеском в разгоряченном взгляде. Вкладывая в одно движение всю свою злость, он с силой пнул деревянный колышек забора. Генри был в одних лишь солдатских штанах с подтяжками и легкой сорочке, но холод вовсе не ощущался на коже. — Делай с ним что хочешь, — устало вытянул Адам. Несколько секунд фон Вицланд наблюдал тонкую злость в серых глазах, пока та вдруг не сменилась крайним спокойствием. — Спасибо, — Генри уставился вперед и покивал. — Он будет в таком состоянии не дольше пяти минут. Адам оставил Генриха с этим знанием и просто развернулся, кидая вслед прощальный жест. Генри глубоко вдохнул. Он посмотрел на разваливающегося на снегу Ганса и прикусил нижнюю губу. Карательная акция вселила в него столь дикую ненависть к немецким солдатам, что в этот вечер даже красноармейцы не казались ему такими ублюдками. Он с радостью бы выместил весь скопленный гнев на Гансе, но был ли в этом хоть какой-то смысл? Он не мог убить его, хоть и сделал бы это с превеликим удовольствием. Такая расплата нарушила бы его планы. Он ухватился за ворот его куртки и потащил к дому. Чуть приоткрыв дверь, Генрих приказал Кате зайти в спальню и сидеть там. Он быстро занес обмякшее тело и заметил, что Ганс понемногу начинает приходить в себя. Всё лицо Кати раскраснелось, щека была ободрана, тут и там виднелись кровоподтеки. И, видя это, Генрих хотел отрезать от Ганса столько кусков плоти, сколько сантиметров её тела он заставил гореть от боли. Ублюдок. Сцепив с крючка в стене веревку для сушки белья, Генрих связал его руки за спиной, затем тоже самое проделал с ногами, когда Ганс уже начал невнятно бормотать. Наконец, тот раскрыл глаза, ощущая мелкое покалывание в конечностях и тупую боль в затылке. Ридель сидел напротив, сложив руки на спинке стула, его широко распахнутые серые глаза неотрывно смотрели на Ганса. — Ты, что... Ганс почувствовал, что не может шевелить руками и тут же начал паниковать, дергаясь на месте. — Сядь, — твердо сказал Генри. Ганс испуганно заметил кухонный нож в руках Риделя и широко раскрыл глаза, его грудная клетка тут же сжалась, и он попытался отпрянуть назад. — Чего ты хочешь? Нас видели! Видели, что я шёл сюда! — Я ничего не собираюсь с тобой делать, друг, — спокойно ответил ему Генри. Он говорил правду. Генрих смотрел на бывшего товарища и ощущал внутри лишь разочарование. Для него показалось странным, как он смог сдержать свой порыв расправиться с ним прямо на улице. Сейчас же он неотрывно вглядывался в связанного солдата и действительно не знал, что должен сделать. — Просто извинись, — Генри махнул лезвием, указав на закрытую дверь спальни. — Она там, — говорил он вполголоса. — Там. Просто извинись. Это всё, чего я прошу. Ганс слабо рассмеялся и сжал брови в недоумении. Его грудная клетка продолжала в бешеном ритме вздыматься. — Перед ней? Он ожидал, что Генри ударит его, возможно, даже не единожды, но его мысли никогда не рисовали себе подобной картины. Он готов был стерпеть удары, но не извиняться перед русской девкой. Всё его лицо исказилось в мерзком презрении. На лбу проступил холодный пот. Волоски падали на лицо и тут же прилипали. — Видишь часы? — Ридель указал ему на стену за спиной Ганса. — У тебя ровно две минуты, чтобы сказать это. Генри всё не отрывал взгляд от солдата, вжимающегося спиной к деревянной скамье, но мысли были далеки от созидательного образа. Он ненавидел Вермахт, ненавидел себя и всех, кто носил эту мерзкую форму. Это чувство было знакомо, оно пройдет. Неделя или две, и оно испарится, оставляя лишь рациональность. Удержать себя в спокойствии было сложно. Всё, о чем он мечтал сегодня — вернуться домой и заснуть. Накрываться одеялом до полной темноты и ощущать присутствие любимой женщины. Спать так долго, пока война не закончится. Но эта мерзость проникла в его дом. В его стены. Оставалась минута. Ганс лишь задрал подбородок, уверенно смотря Генриху в глаза, словно бросая вызов. Генри сам спрашивал себя, сколько ещё должно было произойти, чтобы он сорвался? В комнате царила тишина, но внутри него бушевала буря. Злость, как черное облако, окутала разум, затмевая все мысли. Он сидел на развернутом стуле, сжимая кулаки, и пытался понять, почему ещё не убил эту сволочь. Вспоминая слезы на щеках Кати, он едва заметно свёл брови. Чувствовал, как гнев вновь заполняет его, словно вода, переполняющая чашу. Каждая её царапина, каждый трясущийся палец, каждая ссадина и кровоподтек пронзали сознание. Все это складывалось в единое целое, создавая мрачный фон для его размышлений. Он ненароком горько осознал, что был способен убить за неё. Никогда до этого подобные мысли не воспринимались им всерьёз. Копившаяся ярость стала его постоянным спутником, и это пугало. Он задавался вопросом: как позволил этому чувству овладевать собой настолько? Тридцать секунд. Генри оживлял в своём воображении сцены о том, что рассказала ему Катя: как Ганс взял её за волосы и швырнул лицом в дерево, как подставил пистолетик к виску. Её. Взял за волосы. Руки начали дрожать, словно под давлением невидимой силы. Пальцы, сжимающие рукоятку ножа, побледнели. Он пытался сдержать дрожь, но злость уже овладела им полностью. Каждый раз, когда он пытался успокоиться, представления о том, как Ганс избивает её, накатывали вновь. Он чувствовал, что теряет контроль, и это вызывало в нём еще большее бешенство. Мысли о мести и справедливости заполнили разум, как черный туман, не оставляя места для рационального мышления. Он знал, что это не приведет ни к чему хорошему, но существующее напряжение было слишком сильным, чтобы его игнорировать. Генри кинул взгляд на часы. Ганс был одарен дополнительными двадцатью секундами. От этого Генри не выдержал. Все накопившиеся эмоции вырвались наружу, и он сорвался. Он с бешенством поднялся, почти отшвырнув стул в сторону. Ганс попытался отползти ещё дальше, но сам лишь забился в угол. Когда Генрих сзади обхватил его голову рукой, по комнате тут же раздались крики и проклятья. Моментальный всплеск страха в его глазах только подстегнул решимость. — У тебя была возможность, — Генри с трудом удерживал брыкающегося солдата за голову и приставил нож к мочке уха. По его шее начала стекать капля крови. Когда крик усилился, Генри закрыл Гансу рот своей ладонью. Злость, ревность и гнев, скопившиеся в нём, начали обретать физическую форму. Раздался тихий скрип, и Катя уставилась на солдат из дверного проёма. По её спине прошли мурашки. По всему телу раздалась волна холодного ужаса. — Прости! Прости! Прости... Меня. Ганс закричал сквозь сжатые пальцы, как только завидел её. Его слова прерывались, пока он судорожно глотал воздух. Он чувствовал, как сталь отделяет его плоть. Острая боль и отчетливый звук отсечения кожи. В ушной раковине собралась кровь. Катя прижалась к стене, опасаясь подходить ближе. Её дыхание сбилось, а глаза, широко раскрытые до боли, застыли на происходящем. Лицо мгновенно лишилось цвета. — Генри... Что ты делаешь? Ридель вскинул брови, обращая на нее внимание. В её взгляде читался шок, смешанный с тем медленным осознанием, которое приходит не сразу, когда разум отказывается принимать реальность. Такой уже ужас, который он наблюдал в каждом женском взгляде несколькими часами ранее. Он смотрел на нее исподлобья, и его рука остановилась. Такой же испуганный вид, как у каждой, кого он лично отправил на смерть. Генри отпустил окровавленный нож, и тот звонко упал на пол. Он отпрянул от Ганса так быстро, будто помутился рассудком и внезапно пришел в себя. Генри задел спиной плетеные корзины, и они полетели в стороны. Он вжался в угол комнаты и ошеломленно наблюдал, как Ганс в полном шоке пытается нащупать своё ухо. Катя стояла, приоткрыв рот. Генри сбивчиво дышал. В ушах послышался гулкий звон. Он резко придвинулся к Гансу и развязал веревки, но тот и не думал двинуться с места. Ридель схватил его за плечи, встряхнул и тихо прошептал: — Если ты ещё раз подойдешь к ней, я закончу то, что начал, — глаза Ганса в восьми дюймах были столь же встревоженными, что и его собственные. — Если ты додумаешься пожаловаться, тебя прикончит Адам. Выметайся отсюда. Ганс почти выбежал, врезаясь в дверь, оставляя морозному ветру заполнять дом. Руки Генри тряслись, он прикрыл входную дверь, оглянулся, но не мог до конца прийти в себя. Сознание будто покинуло его, отгородилось от собственного разума. — Извини меня... Они с Катей молча простояли около минуты, уставившись в пол. Никто не мог осознать до конца, что произошло. Генри казалось, что всё случилось как во сне, он совершенно не верил в содеянное, всё будто вытиснилось его памятью, и ему заново пришлось уверять себя в случившемся. Катя стояла, прижимая руки к груди, словно пытаясь защитить себя от невидимых ударов, которые всё еще сотрясали сознание. В её голове царил хаос. Она не могла понять, где было зло и на чьей стороне добро. Катя не могла представить, как это больно — не только физически, но и морально. Ничего не закончилось, когда её спас Адам. Удары оставили на её теле синяки, но гораздо глубже осталась рана, которую невозможно увидеть. Снова, снова и снова она проживала чувство беспомощности, слабости и ничтожности. Каждый раз, когда она закрывала глаза, в её памяти всплывали образы — Генрих, когда он был добрым и заботливым, его смех, что был её музыкой, и его глаза, полные любви. Сейчас эти глаза были холодными и пустыми, как зимнее небо. Затем в её сознании мелькали сцены, когда Генрих был агрессивен, когда его голос звучал угрожающе, когда его руки, такие нежные с ней, стали орудием боли. Мир вокруг стал пустым. — Мне уйти или остаться? — спросил он твердо, не поднимая взгляда. Катя уже почти попросила его уйти, но слова застряли в горле, и она одернула себя. — Просто... Просто я пока побуду у себя. Ничего не ответив Генри схватил куртку и вышел на улицу так быстро, будто его вот-вот стошнит от нахождения здесь. Катя потерла лицо ладонями и зашипела от болезненных ощущений. Она зашла в комнату и сняла с себя всю одежду. Уязвимая кожа в местах ударов покраснела и слегка отекла. Везде были видны крупные кровоподтеки. На ребрах и спине зияли синяки, еще не проявившиеся в своей полной красе. Вскоре они раскроются виду в ярких и глубоких цветах. Она понимала, что все её мысли сейчас — это лишь жалкий порыв эмоций, но она ненавидела Генри. Ненавидела то, что его не оказалось рядом, ненавидела и то, где он был. Она ненавидела его жестокость. Ненавидела его силу. Но она и сама не казалась себе лучше: оставила дочь без отца, разрушила чёртову семью Ганса и подставила Адама. И всё из глупой мести. Разве сама она не была жестока? Какое право она имела осуждать его, когда сама смогла убить человека ради подруги? Разве не имел он права сделать ради нее то же самое? Может, женская и мужская жестокость просто отличались в своём проявлении? Утопая в бурном вихре своей ярости мужчины, используют лишь физическую силу, выплескивая её ударами, соперничеством. Они, словно дикие звери, теряют контроль в одно мгновенье, и гнев становится неуправляемым, а каждое движение и есть месть. Здесь нет места размышлениям, лишь голый инстинкт, стремящийся восстановить утраченные границы и вернуть «своё». В мире, где мужчины стоят у власти, было ли удивлением, что физическая сила становится единственным орудием, оставляя за собой лишь разрушение? В противоположность этому, желание мести Кати облекалось в тонкие нити, где каждое слово или действие были продуманы, выверены. Адам был прав, она облажалась в одном — слишком поздняя дата чёртовой жалобы. Её месть не требовала физической силы; она пронизана пониманием уязвимости, что делает её еще более опасной и разрушительной, чем пара синяков, что остались на её коже. Ганс просто напал на неё, в то время как она думала над каждым словом, что писала для его жены, думала о возможной цензуре, о которой писала Ксюша, и о каждом кадре, который стоило отправить вместе с письмом. Она вовсе не знала Ганса, но помнила о кольце на его пальце. Семья — всегда уязвимость. Адам же совершил ошибку, оставляя её одну в своем кабинете. Катя, движимая слепой злостью, быстро нашла личные дела солдат, записала для себя адрес Ганса и нашла единственного водителя в их личном составе, выписав его имя и скопировав личную подпись. Адам хотел воспользоваться своей властью, чтобы выслать её подальше от Генри, и она ударила в эту власть. Она и подумать не могла, что Адама могут понизить в должности или наказать другими санкциями, не думала, что по её жалобе могут начать целое расследование, она лишь надеялась задеть его арийскую гордость. И сейчас искренне жалела о содеянном. Не просто жалела — ей было стыдно. Стыдно с того самого дня, когда Адам пришёл к ним в дом и объявил о своём понижении. Она была такой глупой. Посредственной и глупой. Всё то, что сейчас происходит, — её вина. Её ответственность. Генри же из глупой мести... Боже, он пытался отрезать Гансу ухо. Этот образ до сих пор не отпускал её. Но стоил ли один глубокий порез его разрушенной семьи? Она резко ощутила себя настолько мерзкой и грязной, что стало тошно находиться в своём же теле. Казалось, та боль, что Катя чувствовала, была её естественным наказанием. В какой-то момент она даже приняла её приятной. Это было хотя бы малой долей заслуженной ей кары. Генри, поколебавшись пару секунд, виновато постучал по двери тёмной спальни. — Я истопил баню. Пошли? Катя молча вышла и зашагала вперед, не оборачиваясь на него. Слабый оранжевый свет от лампы наполнил небольшое помещение предбанника. Катя оглянулась на маленький диван, когда раздевалась, сбрасывая на него вещи. На этом диване они впервые полюбили друг друга. Она обернулась полотенцем и кинула короткий взгляд на Генри. Даже в слабом свете она могла разглядеть его побелевшие шрамы. Он обернул белое полотенце вокруг бедер и, стоя к ней спиной, потер лицо ладонями. Мышцы на его спине слегка зашевелились. Коротко остриженные тёмные волосы казались чернильно-чёрными. Слабый свет окружал всё его тело и открывал каждый изгиб, очерчивая взору движение мышц. Он действительно был будто высечен из дерева. Твердый, непоколебимый и сильный. Катя тут же отвернулась, когда его серый взгляд упал на неё. Баня всё ещё была прохладной. Они оба молча сидели на деревянном полку. Катя смотрела в пол, пока Генри не мог оторвать взгляда от трепетания огня в печи. Его ноги были широко расставлены, а по лбу уже появились капельки пота. Он посмотрел на Катю, и та инстинктивно чуть сжалась. Его ладонь с осторожностью накрыла её, и он переплёл их пальцы. — Я люблю тебя, — он замолк, не получив в ответ никакой реакции, издал тяжелый вздох и убрал свою руку. Генри поднялся, почерпнул воды в горячий ковш и тут же вылил её на чугунную печь. — Мне нужно серьезно поговорить с тобой... — спокойно дополнил Генрих. Катя внимательно посмотрела на него, но продолжала молчать. — Я буду говорить, а ты... — Генри вскинул брови и посмотрел на неё своим непроницаемым взглядом. — Остановишь меня, если я ошибусь. Катя нервно сглотнула и кивнула в ответ, не отрывая глаз от его строгого спокойного лица. — Я знаю, что жалобу на Адама написала ты. Он сам сказал мне, — Катя по-прежнему молчала, и Генрих безнадежно продолжил. — Сначала я думал, как сильно мы поругаемся из-за этого. Но у меня был весь день, чтобы всё обдумать, и то, что я понял... Генри протяжно вздохнул и сел вплотную к Кате так, что их горячие плечи соприкоснулись. Он поцеловал её в обжигающие волосы. — Я крутил это в голове весь грёбаный день и буду благодарен небесам, если ты перебьёшь меня и скажешь, что я не прав. Я всё вспоминал тело этого солдата, Ленца, от лица которого ты написала жалобу. А потом я подумал про Вильгельма: чёртов везунчик, это он должен был умереть там, а не Ленц. И в этот момент меня будто осенило. Я смог это сложить, — он посмотрел на Катю и слабо рассмеялся, понимая, что она ни разу ещё не попыталась перебить. — Блять... Он боялся продолжить говорить, будто замалчивая свои догадки, он избавится от них. — Я сказал тебе утром, что Вильгельм поведёт грузовик, и через несколько часов он уже лежал в госпитале с отравлением. Катя поджала губы, и Генри заметил, как её подбородок слегка задрожал. В комнате повисла напряженная тишина, нарушаемая лишь тихим шёпотом ветра за маленьким окошком. Он искренне надеялся, что в этот момент она произнесёт хоть слово против, что её голос раздастся, как светлый луч в этом мрачном пространстве, но эта вера в её невиновность казалась теперь лишь тусклой фантазией, расплывающейся, как дым. Катя пыталась вовсе не пересекаться с Генри взглядом. Она гордо задрала подбородок и уставилась на печь, устало выдыхая. Кожа нагрелась и по груди стекли капельки, впитываясь в полотенце. — Никто больше не отравился. Значит, это ты. Ты и твоя мелкая подружка из столовой! Ты хотела, чтобы мы просто заменили Вильгельма, потому что заранее всё знала. Ленц умер не случайно. Я всё думал, как ты могла выбрать для подписи первого попавшегося солдата. Но ведь Ленц был не случайным. Он и должен был умереть, да? Просто не тогда, когда ты рассчитывала. Ты знала о нападении заранее, и поэтому выбрала именно водителя. Генри ощущал, как сердце колотится в груди, а внутри него нарастало чувство безысходности. Он смотрел на Катю, её глаза отражали бурю эмоций, но она молчала, словно закованная в невидимые цепи. Каждый миг тянулся, как вечность, и он чувствовал, как холодок отчаяния пробирается по его спине. — Боже, как тебе повезло, что Адам не начал копаться в этом так же, как я... Ты сотрудничала с партизанами? При этом вопросе у Генри внутри всё сжалось. Он всегда думал об этом, но несколько месяцев боялся произнести вслух. Катя молчала и неотрывно смотрела в одну точку. Её тело застыло, становилось уже невыносимо жарко, но она боялась пошевелиться. Генри отрицательно покивал, усмехаясь, и вытер пот с лица. — Ты не могла сама передать жалобу, они тебе и с этим помогли? Как давно это продолжается? — он не переставал задавать вопросы, будто её молчание уже являлось ответом на всё. — Даша тоже в этом всём участвовала? — Нет. Генрих снова усмехнулся и поднял взгляд к потолку. Катя еле сдерживалась, чтобы снова не заплакать. Подавленные всхлипы застревали в горле, когда Генри упомянул о Даше. Она не могла допустить, чтобы её личное желание легкомысленной мести задело её. Даша ведь говорила ей, предупреждала, что нужно быть осторожной, но ей отчаянно требовалось сделать всё по-своему. — Ты выбрала Ленца, потому что знала, что он умрет при нападении. Ты всего лишь ошиблась с датой, — повторял он, словно бы уверяя самого себя в правдивости этих слов. — Катя, ты хоть понимаешь цену своей... Своей... Господи, на что ты, блять, готова пойти... Мне всё казалось, что я знаю тебя абсолютно всю, но сейчас я вижу, каким идиотом оказался. И как далеко ты готова зайти. Катя всхлипнула, и Генри это услышал. Он тут же повернулся к ней и поймал указательным пальцем спадающую по её щеке слезу. — Что ещё ты сделала? Мне нужно знать абсолютно всё! Голос становился громче. Тревога внутри его груди заполнила собой каждый уголок сознания, снова лишая Генри способности рационально мыслить. Он попытался успокоиться, медленно вдыхая и выдыхая горячий влажный воздух. — Ничего. Больше ничего, — слова дались ей с огромным усилием. Её горло будто сжали в тиски, не позволяя дышать, лишая способности выдавить из себя хоть один звук. Все мышцы натянулись струной. Сердце стучало так сильно, что, казалось, даже Генрих мог слышать этот звук. — Катя, мне нужно знать! — громче сказал мужчина. — Зачем? — почти выкрикнула Катя, срываясь от подступающей истерики. Он схватил её за плечи и развернул к себе. Девушка тут же широко раскрыла глаза и замерла. — Если ты как-то связана с партизанами, мне нужно замести любые следы, понимаешь, — он чуть встряхнул её на последнем слове, — Любые. Что бы ты не сделала! Я позабочусь о том, чтобы Адам не догадался, пусть считает это случайностью, но, если ты ничего мне не расскажешь, я могу просто не успеть! Катя ошарашенно смотрела в его глаза. Почему он так отчаянно желал защитить её? Катя считала, что, закончив говорить, он прикончит её прямо здесь. Возьмёт за шею и выдавит из неё жизнь за предательство. Но он ничего не делал. Слезы остановились, мысли в голове затихли, перестав метаться сотнями друг за другом. Всё затихло. — Зачем ты помогаешь мне? — еле слышно спросила девушка. Генри вздохнул и опустил руки с плеч, замечая кровоподтеки на её левой ключице. — Потому что всё, что сегодня произошло — последствия того, что ты не советовалась со мной. Хочешь отомстить Гансу — действуй! — он покивал, будто пытаясь успокоить их обоих. — Да я бы и сам написал его жене, только попроси! Отомстить Адаму? Хорошо... Генри потер глаза и резко выдохнул. Он опустил ладонь на её оголенную ногу и сказал: — Я говорил тебе, что в моём языке встречаться звучит как «мы вместе». Сама требовала от меня сказать это. Катя бегала взглядом по его полуприкрытым холодным глазам. Генри будто никогда не испытывал эмоций. Она знала о его чувствах лишь через прикосновения, через заботу, через мелкие проявления в виде поцелуев. Она знала, как он увлекается разговорами с ней, как он готов провести с ней целую ночь, лишь бы не терять времени на сон, как он прижимал её в своих объятьях, пряча от всего мира. Но она даже не подозревала, на что он готов был пойти. Внутри неё сломался невидимый барьер. Стена, что она выстроила в своём разуме, не пропуская его внутрь, дала трещину. Она заботилась лишь о Даше и о себе, не представляя, как губительно всё могло сказаться на Генри. Катя, отрывисто вдыхая кислород, протянула руку к его лицу и осторожно провела пальцами по горячей щеке. Какая-то её часть чувствовала, что своей правдой она может обречет их обоих на смерть. Если она сможет молчать, для них явно наступит завтра. Ничего не должно сменить этот размеренный ритм. Я люблю тебя. Это крутилось в её голове, но оставалось лишь витать в воздухе между ними, между их взглядами и близостью их лиц. Вместо слов Катя поцеловала его. Это стало одним из самых горьких и желанных поцелуев в её жизни. Я люблю тебя. Она говорила ему об этом в том, как прижималась губами к его губам; в том, как отчаянно она проводила пальцами в его волосах и мягко очерчивала мелкие шрамы на его теле. — Я люблю тебя, — она выдыхала эти слова прямо ему в губы. Её пальцы скользнули по изгибу его подбородка, а губы продолжали двигаться. Голос дрожал от напряжения. — Стой, — он обхватил её запястья и с опаской посмотрел в глаза. — Маленькая моя, скажи мне всё. Катя, я должен быть уверен, что ты честна со мной. Девушка чувствовала, как быстро вздымается его грудь, как переживания сжирают его изнутри, а сомнения разъедают. — Я честна с тобой... Она опустила взгляд и пождала губы. Их прикосновения отметали всю тревогу, всё то напряжение в воздухе растворялось под ними. Его лицо оказалось совсем близко, она почувствовала, как его обжигающее дыхание коснулось кожи. Его губы обрушились на её. И он был груб в своих движениях. В этом поцелуе он словно хотел её наказать. Генрих крепко прижал её к себе. Его рука опустилась на её шею, скользнула вверх, к затылку, и запуталась в её волосах, когда он углубил поцелуй. Другой рукой он на мгновение еле ощутимо обхватил её щёку, прежде чем провести ладонью по телу. Он приподнял её голову, продолжая целовать. Его язык скользнул ей в рот, и он сжал в руках её бедра. Когда ей стало трудно дышать, Генри отстранился и прижался губами к её шее. Всё происходило быстро. Почти с вырвавшейся жестокостью. Это стало самым искренним их прикосновением друг к другу. Не страстный порыв, а столкновение двух противоположных сил. Он раздвинул её ноги и вошел в нее одним резким толчком. Затем остановился и поцеловал, прежде чем снова начать двигаться. Катя подавила болевые ощущения и заставила себя не отстраняться. Его тело было намного сильнее и практически обволакивало ее. Руки запутались в её волосах так сильно, что она едва могла шевелить головой, когда он встретился с ней взглядом. Его челюсть была напряжена. Выражение лица оставалось таким же непроницаемым, как и всегда. Отстраненность в его взгляде обжигала её, особенно в тот момент, когда их тела соединялись воедино. Она двинулась навстречу его движениям и сжалась вокруг него, проводя ногтями по спине. Катя обхватила ногами его бёдра, позволяя себе прикоснуться к нему ещё сильнее, обвивая его шею рукой. Он высвободился из её волос и взял за руки, переплетя их пальцы. Его поцелуи, которые обжигали всю её душу, вызывали боль в груди каждый раз, когда она отвечала на них. Тепло его кожи, соприкасающейся с ее, укутывало. Катя уткнулась носом ему в плечо. Он сменил темп на более медленный. Катя с тревогой поняла, что каждое его движение к ней навстречу уничтожает её и без того слабое чувство контроля. Он знал, как прикасаться к ней, чтобы заставить задыхаться, знал, как целовать так, чтобы это заставляло её крепче сжимать его бедра ногами, и двигаться внутри неё так медленно, что поначалу она даже не замечала, как нарастает напряжение в теле. Но, конечно, этого было недостаточно, и Генрих это знал. Он подмечал, какие прикосновения заставляли её дыхание сбиваться, какой угол движения. Он продолжал смотреть ей в глаза и замечал, когда она сильнее стискивала пальцы на его спине. Казалось, их поцелуи продолжались бесконечно. Постепенно соприкосновение их тел и ускорившийся темп движений перестали ощущаться просто приятными. Боль от ударов притупилась до слабой пульсации посреди огня ощущений, которые пронизывали всё её тело.