LXVII

Генрих потуже затягивал ремень на куртке. За окном, в преддверии Рождества, снег тихо падал на землю, укрывая мир белоснежным покровом. Он искрился под мягким светом луны, а в воздухе витал сладковатый запах свежей выпечки, доносящийся далеко из столовой, где для них уже подготавливали праздничный ужин. За неделю до праздника солдаты получали усиленные пайки, и каждый из них с нетерпением ждал редких сладостей, которые лейтенант Мюллер пообещал раздать на общем празднике. Вильгельм усиленно занимался рисованием национал-социалистических плакатов, большинство из которых восхваляли достижения немецкой армии и подчеркивали важность их миссии. Они должны будут украсить большой зал в военной администрации. Когда Адам ещё не снял свои полномочия лейтенанта, то откидывал в сторону все приказы, где с первой же строки значилось: «В связи с продолжающимися военными действиями и необходимостью поддержания высокого морального духа среди наших солдат и гражданского населения, приказываю...» И Вильгельм не был художником, но стал первым, кто подвернулся под руку Мюллеру, когда тот получил подобный приказ. Мысли Генри были заняты одной лишь Катей, которая, казалось, угасала на глазах. В последние дни перед Рождеством, пока он лишь наполнялся чувством приближающегося праздника, она днями не поднималась из постели. Сначала он посчитал это последствиями травм, что причинил ей Ганс, но, когда и те спали, девушка не изменилась. Она изредка выходила навестить подругу, нехотя готовила ужин и частенько смотрела старые фотоснимки, к которым уже успела добавить фотографии их дома.  Подозрения о том, что она каким-то образом узнала об уничтожении деревни к февралю, только нарастали, но он не осмеливался спрашивать. Генрих так и не решился сказать ей о своём решении сбежать в январе. Собственные сомнения ещё терзали, поэтому убеждать её в этом, а тем более подготавливать к уходу, стало бы обманом. Дезертирство, когда задумываешься о нём не как о мечте, а о реальной цели, становится сложным моральным выбором. Сложив форму, он станет врагом для каждой из сторон. Ежедневно размышления об этом давались ему всё сложнее. Утром, за три дня до Рождества, Катя слабо ухватила его за рукав. Он застопорился, уже раздражаясь своему неизбежному опозданию. Тогда же она нерешительно произнесла: «Может, мы сбежим сегодня?» Внезапный вопрос застал врасплох. Это предложение звучало как зов свободы, но для Генриха оно являлось падением в бездну. Он понимал, что пропасть до Рождества было бы неразумно. Уходя, Генри оставил её с печальной улыбкой на лице, так и не давая конкретного ответа. Тот же вопрос она задавала, когда он раскрыл её связи с партизанами. Тогда она почти умоляла его пойти на этот шаг. Каждый их день напоминал хождение по минному полю. Любое слово, будь оно сказано не на бытовые темы, поднимало в груди такую тревогу, что та, казалось, била по вискам. Оба знали, чем заняты их мысли, но старались не произносить вслух. Генрих был уверен, что сегодня, в Рождество, ей станет лучше. С самого утра Катя уже успела прибраться в доме и начать готовить праздничный ужин. Лицо её потеряло те страдательные нотки и стало более сосредоточенным и обыкновенным. Генрих поправил форму и зачесал волосы, мельком глянул на короткую щетину в маленькое зеркало и скривился, недовольно выдохнув. Вернувшийся из отпуска Йенс уже выжидал его на улице. Катя слабо, но искренне улыбнулась и подошла ближе. Пара рыжих локонов, непослушно выбившихся из её высоко убранной прически, игриво подпрыгивали. В руках сжималось теплое полотенце. Она поправила его выгнувшийся воротник и сильнее подняла уголки губ. Пара секунд, и вот её руки уже с теплотой обнимали его. Генри прикрыл глаза, ухмыляясь. Это прикосновение, такое нежное и невесомое, будто сняло с его души тяжесть, которую он не осознавал. Всю ту тревогу, которую он ощущал в последние дни. Оно само за себя говорило ему: «Всё хорошо». Генрих нежно поцеловал её в лоб, и в этот момент заметил, как Катя слегка накрасилась. Её ресницы выглядели чуть темнее, чем обычно, а губы, приобретшие более красноватый оттенок, манили к себе. Глаза, слабо подведенные для выразительности, сверкали, когда она улыбалась. Он чуть отстранился, чтобы в полной мере насладиться зрелищем, и застыл с легкой улыбкой на лице, словно художник, созерцающий своё творение. Как же она была прекрасна в его глазах! Этот ласковый взгляд снимал все оковы, заставлял сердце трепетать перед ним. — Возвращайся пораньше, — тихо прошептала Катя и чуть замялась. — Обязательно, — коротко ответил Генри. Он обхватил дверную ручку, и она снова остановила его, чуть одернув: — Стой. Генри... Она вновь замялась и виновато глянула на него. — Скажи, ты бы правда смог сбежать отсюда со мной? Смог бы? — девушка поджала губы и тише задышала. Волнение наполняло каждую частичку её тела, будто от его ответа значило абсолютно всё. Каждый раз, думая о побеге, Генри утопал в воспоминаниях о каждом проведенном мгновении вместе. В этот момент мир вокруг словно остановился, и всё, что имело значение, — это они вдвоем. Но каждый раз всё это пролетало за секунды пред его глазами. И на всё намешивались чернила печальной реальности: той действительности, в которой они существовали.  Когда Катя или он сам заговаривали о подобном вслух, это вводило в ступор, будто выбор нужно было делать в ту же секунду. Это пугало больше, чем короткая мысль. Простая задумка, обретая форму в произнесенных словах, не давала никакого иного варианта, позволяя лишь коротким ответом обречь свое будущее только на единственный путь. Генри слабо улыбнулся, отгоняя от себя требование ответа, и обнял её. — Смог бы, — он мягко охватил её хрупкое тело своими руками, и девушка чуть отвела голову. — Давай уйдём. Он рассмеялся, и оттого её улыбка тут же пропала. — Нет. Сегодня меня будут ждать. Милая, мы уйдём. Но не сейчас. Обещаю. Катя отстранилась, на её лице снова засияла печальная улыбка, будто он нарушил данную ей клятву. — Тогда, не наедайся... Я накрою нам праздничный стол вечером. — Хорошо. Вернусь около часа. Морозный воздух тут же наполнил его легкие. Генри увидел курящего у забора Йенса, рядом с ним что-то ярко рассказывал Вильгельм, махая руками и закатывая глаза. По выражению лица парнишки Генри сразу понял, что тот уже успел выпить до начала торжества. Ридель на момент задумался, какими близкими друзьями они стали за всё это время. Раньше он списывал их дружбу на вынужденную, зародившуюся среди совместных злодеяний, на фоне общей трагедии, что собрала их в одном месте. Люди разных взглядов, разных возрастов и разного социального статуса — все сравнялись в этом адском котле и стали вынуждены держаться друг за друга. Но в Горянах они находились уже восемь месяцев, и, казалось, все мнимые товарищи смогли сами себя показать. Ганс перестал в конечном счете вести беседы с каждым из них. Война раскрыла Генри глаза на его собственных, уже погибших, товарищей, но не отвратила его от них. В этой, какой-никакой, мирной жизни он смог также увидеть и саму душу приобретенных на фронте друзей. Каждый стал почти родным. Он узнал Адама, Йенса и Вильгельма лучше, чем смог за все годы узнать собственного брата. Иногда он задумывался о том, сможет ли оставить их? Уйти, разорвав с ними все связи. Уйти, ничего не объяснив. Сможет ли он ещё когда-нибудь найти такого же преданного друга, как Йенс? Этот угрюмый верзила под два метра ростом оказался самым честным и верным из тех, кого Генри когда-либо знал. Адам же, словно отражение его собственной души, засел в его разуме как игла. Запертый философ с тягой к освобождению. Они были с ним в разных клетках, но едино несвободны. Единственный человек, понимающий каждую нотку его чувств, каждую смену настроений. В их глубоких разговорах Генри казалось, что он говорил со своим собственным погибшим отцом. Вильгельм же мог поднять Генриху настроение одним своим присутствием. Он словно символ самой размеренности, символ открытости, чистоты и свободы. Самый беспечный, жизнерадостный и удачливый человек во всем мире, даже Катя отчего-то трепетно волновалась за молодого солдата. Сначала Генрих считал, что Катя не отправила Вильгельма на смерть, желая сохранить цельным лишь свой план, но позже он не нашел в этом никакого смысла и понял, что это был акт простого сочувствия. Эта русская девчонка могла сопереживать даже едва знакомому немецкому солдату, врагу. Вероятнее всего, дело было в возрасте. Как-то раз она упоминала, что этот парнишка напоминает ей её саму в девятнадцать — полную надежд и целей, весёлую и свободную. Может, Генрих и был влюблён в эту же её частичку, что Катя пыталась удавить в самой себе? Трое товарищей размеренно шагали по центру улицы. Мелкий снежок хрустел под их сапогами. В окнах горел слабый свет. По сторонам тут и там вслед за ними выходили солдаты. Все были бодры и полны в своём желании наконец отпраздновать близкий конец очередного военного года, словно бы он означал окончание этой затянувшейся компании.  Каждый наверняка пытается к Рождеству подводить итоги, и Генри делал это где-то глубоко в себе. Он весело отвечал друзьям на шутки, но мысли его занялись другим. Удивительно, как он сам смог измениться за время войны. Холодная чужая земля уже не казалась ему столь мерзкой и губительной. Чуждый народ перестал быть посторонним фоном. Появление Кати всё перевернуло. Генри задавался вопросом о том, как это всё случилось, уже несколько сотен раз, и никогда не находил ответа. Он убеждал себя и в том, что их любовь зародилась от общего одиночества, и от тоски по нежным чувствам. Думал и о том, что, вероятно, его теплые чувства к ней — это проявление общей вины перед её народом. Но каждый раз он понимал, что всё это неправда. Он помнил, как его разум отвергал любые проявления чувств к этой девушке. Помнил, как сам сопротивлялся этому. Генрих яро отвергал эти ощущения несколько месяцев, прежде чем смог позволить себе насладиться ими. Он не утонул в них с головой и не дал им развиваться так быстро, как самому хотелось бы. Они, словно многоэтажное здание, возводились по кирпичику, по каждому ряду. Впервые в жизни он смог построить что-то столь крепкое и незыблемое. И то, что эта она была славянкой, стало словно конструктивной ошибкой, загвоздкой в расчётах. Не стал ли он сам жертвой этой ошибки? Он говорил на её языке без запинки, акцент вовсе исчез уже месяц назад. Носил их одежду и читал их книги, ел чужие блюда и потакал чужим традициям. Кушак, что она потеряла в день Ивана Купала, до сих пор хранил память о зарождении его патологической привязанности к этой девчонке. С течением времени он стал благодарен самой судьбе, что та позволила им встретиться. Как бы Генрих не сомневался в их побеге и своём несомненном дезертирстве, уверенность в собственном непоколебимом желании остаться рядом с ней зияла в нём всегда. — Зайдём за Адамом, — он остановил товарищей, указывая на знакомый дом. Адам — единственный, кого Генри посвятил в своих планах о женитьбе. Именно он уговорил сделать предложение руки и сердца после праздника, пообещав задержать на мероприятии Йенса. Фон Вицланд даже не сказал слова против, что показалось Генри странным: не начал читать морали или уверять в безумности его идеи. Просто встал на его сторону, дал небольшой совет и даже пообещал помощь. Они сняли верхнюю одежду. Девушки из столовой начали кружить по торжественно украшенному залу, как только собралось достаточное количество солдат. Они заняли самый дальний уголок, усаживаясь вчетвером за скрипучие стулья. В Горянах находилось сто девять немецких солдат, и каждый желал насладиться этим вечером. Лишь нескольких лейтенант Мюллер оставил в карауле. В помещении было столь душно и тесно, что пришлось открыть все окна. Столы пестрили нарезанными консервантами и обилием закуски. Даша в мятом фартуке поставила на стол Генриха огромную тарелку с пышущей паром рыбой. Она же аккуратно поместила на их стол алкоголь и гарнир. Никто не принимался есть до того, как Мюллер произнесет речь, но Вильгельм втихушку уже подъедал выданный им порционный шоколад. Когда опоздавшие уже успели с трепетом усесться, Мюллер, наконец, поднялся и постучал вилкой о свой бокал. Такой широкий жест подошел бы более для высшего света, чем для своры солдат. Неизменно жестокое лицо лейтенанта не выдало и намека на улыбку, и оттого присутствующие вмиг затихли, словно бы им предстояло услышать печальные новости. Мюллер, следуя приказу, пытался поднять моральный дух, вселяя уверенность в их скорой победе. Желал здоровья солдатам и их семьям. После речи он торжественно произнес несколько имён и надел на ворот вышедших солдат железный крест. Никто из них не участвовал в боевых действиях уже несколько месяцев, поэтому большинство наград выдали с припиской: «За преданность и верность к своей стране и своему долгу». Между собой все понимали, что награда даётся лишь за выслугу лет, и, конечно, получили её только возрастные унтер-офицеры и пара рядовых. Все приступили к еде. Вильгельм сразу же выбрал себе лучший, по его мнению, кусок рыбы и переместил его к себе на тарелку. Он всё не мог выбрать между тающим шоколадом и полноценным блюдом, поэтому ел сладость практически вприкуску, чем вызывал неоднозначные насмешки. В догонку Генри высмеивал и нарисованный Вильгельмом плакат, висевший прямо за их спинами, где немецкий унтер-офицер победоносно стоит близ поверженного коммуниста, что полностью пестрил красным цветом. Линии были совсем нечёткими, лица расплывчатыми, а пропорции корявыми — видимо, оттого это политическое творчество и убрали подальше от глаз, в самый конец зала. — Ты срисовал это с картины «Святой Георгий и дракон»? — Адам поднял глаза на парнишку. — Не знаю такой. Изначально я пытался изобразить себя, но, когда всё вышло криво, передумал, — ответил он, поправляя волосы. Генри рассмеялся, и Вильгельм ткнул его вилкой в плечо, нахмурившись. — А чего ты смеешься? Ты видел плакат при входе? Желтоватого цвета самогон так разгорячил их, что лица всех казались уже почти багровыми. Душный воздух тоже способствовал скорому опьянению. Йенс чуть закашлялся и брезгливо вытащил изо рта длинную рыбью кость. Генри откинулся на стуле назад и ухмыльнулся: — Где написано: «Германская армия — ваш защитник и друг»? Так это же для местных. Там три ошибки в шести словах. — С их сельской безграмотностью я удивлюсь, если каждый третий сможет это прочесть, — защитил его Адам. — Я пытался изобразить тебя! — выкрикнул Вильгельм, через стол пытаясь приблизиться к Генри, а затем уселся назад. — Идиот, — Ридель коротко посмеялся и закатил глаза, вскидывая брови. Йенс похлопал Генри по плечу. На его запястье красовался плетеный браслет: выглядел словно детское украшение. Йенс привез его из дома, вероятно, это сделала для него сестра. Приятели болтали и вкушали любые блюда, пока их не перестали подносить. Генри действительно старался меньше пить, в попытке не испортить грядущее предложение своим опьянением. Когда в помещении стало леденеть, и все товарищи на себе ощутили холод, он поднялся, чтобы прикрыть окна, но ноги его уже не так крепко держали. Генри уселся обратно и обратил внимание, что многие места уже пустовали. Праздник продолжался, и тогда он незаметно для себя вернулся к мыслям о любимой: было бы весьма приятно, будь она здесь. Ему казалось лишним сталкивать её с немцами, но он разубедился в этом на своём дне рождения. Генрих тогда сразу предупредил всех товарищей о том, что она будет присутствовать с ними за одним столом, и вовсе не получил возмущений, а впоследствии, слыша, как она смеется над их шутками и как сама яро что-то рассказывает, понял, что она способна влиться в любое общество. Катя вовсе не казалась им лишней. Ему вдруг невероятно потребовалось, чтобы и сейчас была рядом. Её отсутствие ощущалось сравни самой неподдельной несправедливости. Он печально вздохнул и решил, что, когда они уйдут из этой деревушки, он больше ни за что не сядет за стол, если её не будет рядом. Легкая печаль затаилась в его чуть помутившемся сознании. Солдаты продолжали покидать празднование на ватных ногах. Генри легонько ткнул Адама в плечо и чуть склонился, шёпотом произнеся: — Я скоро уйду, — Адам одобрительно кивнул и продолжил выпивать. Вильгельм уплетал всё, что было на столе, с такой скоростью, что не успевал жевать. Казалось странным то, как в него могло столько вместиться. Парнишка поднялся с полным стаканом в руках и пошатнулся, проливая несколько капель себе на сапоги. — Ой, — едва слышно произнёс он, округлил глаза и начал говорить тост: — Братья, я желаю... Он то и дело запинался, и Йенсу приходилось удерживать его за форму, когда мальчишку кренило вправо. — Чтобы всё плохое для нас с вами закончилось. Чтобы... наши семьи нас дождались, и не было больше поводов для печали. Йенс, ты скоро будешь дома. Ты, Адам, — Вильгельм впервые обратился к бывшему лейтенанту по имени. — Я рад... что ты с нами, спасибо! Спасибо. Генри, я желаю тебе прожить ещё вдвое больше, чем шрамов у тебя на теле. Всё! Я больше... Больше не знаю, что сказать. Йенс поднял свой стакан. Раздался звон стекла о стекло, и все резво выпили.