Ч2.4

***

Ливай в недоумении смотрел на МакГонагалл. — И это всё? Брови и морщины на лбу профессора пошли изумлённой волной: — Вас не устраивает оценка, мистер Аккерман? Вот ещё! «Выше ожидаемого» прекрасно описывало его собственное отношение к этой оценке. Какое уж тут недовольство... — Неужели я сделал достаточно?.. На широком столе между ним и профессором лежало аккуратное ручное зеркало в деревянной раме с рукояткой, обитой декоративной металлической чеканкой. Он только что восстановил его с помощью заклинания Ревертеро Интегрум. — Это был сложный предмет, — МакГонагалл едва заметно пожала плечами и улыбнулась. — Секстант-калибратор защитных полей всё-таки. Некоторые студенты даже распознать его не могут. — Серьёзно? — недоверчиво пробормотал Ливай. — Ими же постоянно заклинают квиддичные стадионы во время соревнований, чтобы магглы не заметили. Стоят там на каждой трибуне… — Ну, видите, как повезло, что вам это знакомо. Её приподнятое настроение всё-таки вызывало некоторое подозрение. — Вы специально дали мне что-то, связанное с квиддичем? — Как знать? — профессор поправила пенсне. И более доверительно заверила: — Но не думайте, что я вам так уж подыгрываю, мистер Аккерман. При всех моих любви к квиддичу и желании успеха сборной Хогвартса на Летнем Кубке, ничто бы во мне не дрогнуло поставить вам «Тролля» в случае неудачи. А так… Трёхчастное заклинание из Продвинутого курса по трансфигурации, возвращение сложного оптического предмета с руническим компонентом в форму подручного... И вопросы уточняющие вы задавали хорошие. Доказывает, что понимаете основы трансфигурации и механику обратной магии, в частности. Возможно, даже слишком хорошо понимаете, и ваша концентрация привела к некоторым ошибкам… МакГонагалл подняла свою палочку над поверхностью зеркала, выпустила тонкий луч света, и тот отразился на потолке кривым солнечным зайчиком. — Видите, какая форма вытянутая? Артефакт оптических свойств секстанта. Ваше зеркало помнит, как было линзой. Ну и этот розовый ореол, конечно, для «Превосходно» бы никак не годился, — она поджала и без того тонкие губы, сдерживая смешок. — Но, говорят, хроматические аберрации — это в каком-то смысле ваш почерк. Ливай не удержался и цокнул. Помфри растрепала? Старые кошёлки, а сплетничают как девочки-подростки. Как бы то ни было, а на душе у него отлегло. Вернувшись в штаб сборной, он уселся за стол, собираясь сделать несколько заметок для вечернего собрания — последнего перед тем, как все разъедутся, — но в какой-то момент оцепенело замер. Неужели?.. Экзамены позади, все нужные оценки получены… — Слава этому вашему грёбаному Мерлину! — Ливай шумно выдохнул и, почувствовав, будто из тела вынули сотню иголок разом, облегчённо уронил голову на руки перед собой. Он полежал так немного, слепо пялясь в столешницу, а потом лениво повернулся и взглядом выхватил трофейный шкаф: кубки и медали, золотые перчатки и биты… — Слава этим твоим чёртовым очкам.

***

Утром Хогвартс-экспресс увёз большую часть студентов по домам. Замок опустел. Остались лишь те, кому предстояло по тем или иным причинам досдать экзамены, как Ханжи, и горстка тех, кто жил в школе летом. Таких было немного — обычно все знали друг друга в лицо. И для них пустота летнего Хогвартса была особенной. Отворяя калитку, ведущую к теплицам, Ливай вспоминал, как впервые остался в школе на период летних каникул — между вторым и третьим курсом. Смит уже взял в оборот пуффендуйского охотника, рассчитывая на его перевод в основной состав сборной с сентября, и с подачи Ханжи выхлопотал для него возможность занимать дормиторий на время каникул, как для студента со сложной семейной ситуацией… Тогда это казалось унизительным. Но с тех пор многое изменилось. — Профессор? — Аккерман заглянул в теплицу номер пять. Обычно после СОВ Стебель ещё с полмесяца копалась там, разгребая «плоды» экзаменов. — Вы тут? — А, Ливай? Сюда! — По приглушённому голосу откуда-то из-за стеллажей с горшками хищного барбариса было понятно, что его хозяйка согнулась там в три погибели. — А-а, и будь добр, захвати те пару ящиков, что у входа!  Он чертыхнулся, потому что забыл надеть рабочий фартук у подсобки. Знал же, что припашет! Ну, можно попрощаться со свежей рубашкой. Никакое очищающее заклинание не работало лучше старой доброй стирки.  Поковырявшись в бардаке на покосившемся столе у дверей, Ливай нашёл хотя бы рукавицы, натянул и заглянул в ящики. Там тихо хныкали молодые огурцы-плачеи. Чем они хныкали, было непонятно, потому что ртов у них не было. Кто-то рассказал однажды, что головы у них с того конца, где чуть пожухло желтели соцветия, и Ливай с тех пор не мог отделаться от ощущения, что это — скорее зверушки, нежели овощи. Хотя лично пару лет назад срывал таких же с побегов… Когда он поднял ящики и, уворачиваясь от любопытных вьюнов, пошёл меж грядок, огурцы стали перекатываться друг по другу и зароптали сильнее — откуда-то из глубины даже непрерывно завыло на одной ноте. — Ну нежнее же надо с девочками! — раскрасневшаяся Стебель разогнулась им навстречу, отёрла потный лоб рукавом и ткнула секатором на пустое место меж горшков. — Туда их. — «Нежнее», — бормотал он, водружая ящики к шипящим барбарисам. — Вы же их потом и покромсаете на прикорм чему-нибудь… — Ну, я же подожду, пока они уснут! Ты уж из меня изверга то не делай… Пока профессор, кряхтя, выбиралась из середины грядки, Ливай стянул рукавицы, попытался отряхнуть рубашку, но сделал только хуже (внутри рукавиц было так же грязно, как и вокруг). Плюнув, он вытащил из сумки бумаги: — Вот, староста просила отдать. А эта — мой обходной лист для Филча… Эй, нет. Вытрите руки хотя бы о передник!.. — Фиалка брезгливая, посмотрите на него, — игнорируя просьбу, профессор забрала бумаги. Она стала рыться в своём бездонном кармане в поисках того огрызка карандаша, которым вечно пользовалась для письма. Сощурившись, вчитывалась в обходной лист: — А чего это у нашего дрожайшего завхоза в этом году список запретных мест к посещению на лето ещё больше? — Там лес теперь дважды. Пешком и на метле. — А, ну на метле, это ты можешь, — хмыкнула женщина, выуживая наконец карандаш. Карябая росписи, она выговаривала: — На Кубке, смотри, аккуратнее. Расшибёшься — самого сделаю старостой в следующем году, будешь знать! Ливай фыркнул. Декан ничего не понимала в квиддиче, но кое-что понимала в угрозах. — А, ой… — профессор почти ткнулась носом в бумажку. — А что с датами? Напутано? — Нет, — признался Аккерман. — После Кубка я поеду в Бирмингем. Надо… кое-что решить… Стебель посмотрела на него долгим взглядом и, наконец, протянула лист обратно. Заложив большие пальцы за пояс передника, она вздохнула: — Последнее лето в Хогвартсе, и такое на тебя навалилось… Слухи эти… Правда, что ли? Ливай опустил глаза, делая вид, что выпрямляет помятый формуляр. — Не знаю. Будем с Ханжи выяснять… — Ага! — грохотнула профессор. — Всё-таки эта Зоэ замешана! Верно, выходит, судачили, что она тебя за нос водила, а сама всё какие-то семейные счёты высчитывала? И в прошлом году подставила!.. Ханжи и Стебель всегда казались Ливаю довольно похожими. Обе вечно грязные, шебутные и увлечённые. Но необъяснимым образом они страшно не любили друг друга. Хотя, конечно, у профессора было немало поводов быть недовольной когтевранкой. Та ещё на первом курсе, возмущённая тем, что им не разрешают работать со взрослыми мандрагорами, выкрала одного малыша и пыталась растить его на краю леса… И это было только началом. Но всё равно для довольно отходчивой Стебель такая стойкая неприязнь к Ханжи долго казалась странной. Зоэ тоже, обычно легко сносящая всякие выпады в свою сторону, конфронтацию с профессором травологии вела молчаливую, но по-своему жёсткую. В отличие от других предметов на занятиях Стебель она никогда не общалась сверх необходимого: самостоятельно зубрила всю программу наперёд и сдавала лабораторные без единого изъяна. Периодические диверсии в теплицах она устраивала в своих обычных маниакальных экспериментаторских порывах, но, когда попадалась, вопреки всяким обыкновениям, лишь сухо извинялась, получала свои наказания и, не говоря ни слова против, уходила на отработки. До прошлого года Ливай предпочитал не разбираться в этом феномене, просто учитывал. Но когда он получил травму, декан довольно несдержанно прошлась по Зоэ. Тогда он, заражённый похожими чувствами, кажется, понял её. Стебель считала Ханжи, — их дружбу, — опасной. Она была чутким наставником всему факультету, но за годы учёбы, за те летние месяцы, что Ливай жил в Хогвартсе, её опека над ним сделалась почти… родительской? А Ханжи даже собственной матери казалась сомнительной компанией, что уж говорить, когда кто-то подобный чертополохом цепляется к твоему воспитаннику… — Это всё чушь, профессор, — негромко сказал он и поднял глаза. — Ханжи никогда бы так не поступила. Что-то в его взгляде заставило Стебель на мгновение замереть. Она неуютно нахохлилась и забрюзжала: — Ну не знаю, не знаю. Не девчонка же — пикси! Как она мне тогда чуть не извела целый выводок порхающих плодов гинкго… А они ведь раз в пятьдесят лет такие нарождаются! Глаз да глаза за ней нужен. Что она там нынче устроила на полётах, что сама чуть не убилась? Говорят, исключать её собирались за это, а? Да мамаша и Смит опять золотую девочку отмазали… Ливай сжал челюсти. Он никогда не вслушивался в сплетни, но уж знал, как они бывают экстравагантны. Если в этот раз злые языки договорились до чего-то подобного, то что было год назад, пока он лежал в лазарете, а школа была переполнена настоящей ненавистью к Зоэ?.. Он не был дураком, но много месяцев выбирал не думать об этом, закрывать глаза на знаки... Молчанием своим кормить это? — Нет, это был несчастный случай, — голос его словно расщепило на скрежет и шелест. — Она… сильно пострадала… Профессор, впечатлённая его подавленностью, молчала. Поджимала губы и хмурилась, пока не переполнилась от сложных чувств и не всплеснула руками: — Ну не лыком шита эта твоя Ханжи! Оправится!.. И Поппи у меня для её зелий лучшие травы утащила. Заставила даже вересковый цвет заклясть не по сезону, чтобы мази ей сделать от шрамов, видите ли!.. Тоже мне… Продолжая бормотать под нос, Стебель сняла свою латаную-перелатаную шляпу с черенка прислонённых к стеллажам граблей, глубоко натянула её на голову так, что косматые седые кудри почти закрыли глаза, и суетно принялась ровнять грядку. Как верил он в честность Ханжи по отношению к себе, так верил Ливай и в глубинную доброту декана. Под колючим ворчанием там жила тёплая мягкая натура. А неуклюжие попытки совладать с эмоциями, запутанными в лабиринте обстоятельств и предубеждений, — даже умиляли. Потому что в них Ливай узнавал самого себя. И обнаружение такой почти родственной черты смягчало его взгляд на Стебель. — Профессор, — он сложил обходной лист в сумку и достал палочку, чтобы очистить рубашку, — а с чего собирают росу для питательного зелья? Женщина опёрлась на грабли и задумчиво посмотрела куда-то на крышу теплицы. — Питательного?.. Это который сытный эликсир? Ну, точно нужна полуночная. Там слюна жеребят единорога в составе, очень капризный реактив. Лучше всего зелья с ней стабилизирует копытень, с него и собирают в сезон цветения… Правда, он в Шотландии не растёт, надо выписывать с материка. А зачем тебе?.. — А чем лучше собирать росу? — Чем? — Декан недоумённо хлопала глазами: — Без разницы. — Без разницы? — Ливай поправлял сумку на плече да так и застыл. — Да, для этого зелья — без разницы. Они со Стебель молча смотрели друг на друга некоторое время, и вдруг — Ливай в голос рассмеялся. Редкое явление это застало женщину врасплох, а в ящиках испуганно затихли огурцы-плачеи. «Даже четверокурснику известно, что в восьмидесяти процентах зелий этого класса используется роса, собранная в полночь новолуния. Вопрос — с чего собирать? И, может быть, чем?.. Думаю, этих подсказок достаточно». Ох и Помфри! — Вот оно что, — у него аж слёзы выступили. — Фу-ф. Чего ещё, собственно, ожидать от старых ведьм, да? Декан в растерянности даже разозлиться толком не смогла: — Совсем от стресса очумели, молодой человек? Нельзя же называть кого-то «старыми», тем более ведьм… Ливай отмахнулся и, отирая глаза, пошёл к выходу. Дилемма о том, рассказывать ли Ханжи о розыгрыше лекаря, щекотала ему под рёбрами, и он всё не мог унять глухие смешки. У дверей его настиг голос Стебель: — Ливай! — Женщина вернулась к работе над грядкой и говорила с ним из-за плеча, не оборачиваясь. — Как закончишь со всеми делами в Бирмингеме, возвращайся в Хогвартс. Нечего там прохлаждаться. Тут в сезон всегда дел невпроворот!.. Пустота Хогвартса для тех, кто оставался в нём жить на лето, была особенной. Они не знали точно, как называется это чувство, потому что им часто не с чем было сравнивать. Но, возможно, это было похоже на ощущение дома. — Спасибо, профессор. Затворяя за собой калитку, ведущую к теплицам, Ливай на мгновение замер, прикрыл глаза и вдохнул через нос. В густом тепле едва слышным и непривычным, но всё же звучал — ещё не слишком медовый, чуть терпкий землистый аккорд вереска. Так Хогвартс в июне ещё никогда не пах.

***