Сладости

      Маленький и такой несмелый. Аккуратный букетик из трёх веточек кустовых роз манит с окна. Зовёт, как наивный малыш, чтобы на него обратили внимание, потрогали, понюхали сладкую нежную макушку. И улыбнулись.       У Сакуры руки то в мыле, то в липких овощных соках, но она всё равно то и дело подскакивает к подоконнику, чтобы окунуться в эфемерное розовое облачко. Такое же розовое, как её странные, неровно отросшие, торчащие теперь в разные стороны волосы. В записке было всего четыре слова.       Они напомнили о тебе.       Она даже тюль отодвинула, чтобы не мешал ежеминутно поглядывать на цветы.       Думая о последних нескольких днях, Сакура почти не вспоминает о той вечеринке. Но зато вспоминает о том, что случилось после неё. О том, кто случился из-за неё. И о том, где были его руки во время неё.       Она мечтательно вертит кухонным ножом, рискуя поранить запястья. Напевает лёгкую, невесомую мелодию, звучащую на бесконечном повторе, заучивая наизусть слова. Мягкий, обнимающий баритон поёт на чужом языке, но разве это важно, когда речь идёт о музыке? Сакура порхает по кухне, впервые ловя благословенное удовольствие от приготовления пищи. Недоумевает и радуется одновременно, удивляясь тому, как кардинально может поменять человека случайная встреча. Случайное прикосновение.       Вообще-то Сакуре не нравится готовить. Её руки обычно не пачкаются воздушной мукой, не бьют хрупких яиц о края миски, не погружаются в тягучее, липнущее тесто, чтобы сделать его упругим и отзывчивым. Она лишь закрывает ежедневные потребности, готовя раз в неделю и оставляя пёстрые кастрюльки ждать её со смены в темноте холодильника. Но сегодня всё иначе. Сегодня, чувствуя тёплое, приветливое дыхание весны, влетающее в форточку вместе с любопытными розовыми лепестками, Сакуре впервые хочется использовать кухонные возможности на полную. Она даже забывает позавтракать, проводя первые полтора часа этого утра за поиском подходящих рецептов.       Выходной обещает быть длинным и сладким, как горячая карамель. А вечером её ждёт ещё более горячий десерт. И этот приторный вкус во рту заставляет её ускоряться до невообразимых скоростей. Нарезка, обжарка, ловкое орудование длинными поварскими хаси. Размешивание, взбалтывание, взбивание венчиком. Выкладывание, оформление, установка таймеров.       Кофе.       Вымотанная и счастливая, Сакура падает в своё любимое мягкое кресло и устало кивает головой. Подскакивает на зов прыгающих крышек и снова проваливается в отдых. Из духовки уютно тянет печёным. Так пахло только у мамы на кухне. Сакура любовно гладит её старую, толстенькую книжку с рецептами, и улыбается. Завтра нужно будет навестить их с отцом. Зайти к Ино за цветами, заказать для папы парочку порций остренького в Ичираку на вынос. Влезть в забытый бар в углу комнаты и украсть оттуда пылящуюся высокую бутылку в белом платье этикетки. А потом до ночи сплетничать с мамой, сидя на мягких подушках. Слушая трескотню цикад под окном и ровное похрапывание из папиной комнаты.       Вечер будит Сакуру резким жужжанием дверного звонка. Она подлетает, дезориентированная и помятая, с затёкшей до невозможного шеей. Ищет глазами часы и завывает, беспощадно ругая себя за халатность. Проспала! Проспала весь день!       Звонок раздаётся ещё и ещё, и она в панике мечется по квартире, собирая полотенца и раскиданные тапочки. Плещет в рот остатки холодного утреннего кофе и у самой двери тщетно пытается привести в порядок слипшиеся на затылке пряди. Оправляет съехавшую вбок блузку и поворачивает в замке ключ.       От него пахнет мятой. Никогда в парфюмерных лавках она не встречала таких явных ароматов мяты, но вот он, стоит прямо здесь, весь объятый этим чистым, свежим ореолом. Улыбается своей невидимой улыбкой. Одними морщинками в уголках глаз. Мрачный, нелюдимый образ для Сакуры больше не существует. С того самого мгновения, когда она осмелилась поднять на него глаза после всех своих невыносимо компрометирующих прикосновений к его телу.       Итачи перешагивает порог, захлопывая за собой тяжёлую дверь, и оказывается так близко, что свисающий воротник не застёгнутого плаща касается её лица. А потом воротник исчезает, и Сакура утопает в томном, долгожданном, распаляющем. В поцелуе, сводящем своей сладостью чувствительные зубы. В той самой горячей карамели, о которой она думала весь день, влюблённо закатывая глаза и обнимая себя руками.       Его губы удивительно мягкие. Вообще весь он — воплощение разбитых вдребезги стереотипов и устоявшихся мнений. Казавшиеся жёсткими и грубыми руки плавно скользят по спине, осторожно подталкивая Сакуру шагнуть ближе. Пальцы касаются щеки и ведут вдоль скулы, по вытянувшейся шее, касаются ключиц. Ведут ниже, обводят её маленькое, хрупкое тело, его нежные изгибы, и возвращаются к лицу, чтобы снова проделать тот же путь. Его поцелуи глубокие и медленные. Такие, словно он прождал вечность, чтобы, наконец-то, смять вишнёвые губы, и теперь наслаждался каждым их миллиметром, смаковал горько-сладкий кофейный вкус. Он касается языком так невесомо, что кажется, будто во рту растекается шоколад. Тает и обволакивает, даря неземное блаженство.       — Ты пекла, — шепчет сквозь поцелуй, не в силах оторваться от жадных губ.       Сакуре не хватает воздуха и устойчивости в ногах.       — Экс… экспери… мен…       — Что, экспериментировала? — смеётся, урча в голую, бьющуюся скачущим пульсом шею.       Сакура беспомощно валится от вибраций. Вздыхает и тянется сбросить его мешающий плащ.       Делает то, о чём мечтается уже несколько дней. Обеими руками находит в волосах ленту и развязывает, портя вылизанную причёску. На плечи осыпаются чёрные шёлковые нити его волос, и она радостно хохочет, когда видит его хмурящиеся брови.       Провожать вместе с ним закат — так легко. Тихо и смело Сакура прикусывает кожу на его плече, а в ответ он перехватывает её под колени. Укладывает под себя. Снова. Тяжёлое тело приятно давит её в облако матраса, и она теряется. Плывёт в тёплой молочной реке без каких-либо мыслей. Чувствуя лишь мятный шлейф от бледной, прохладной кожи. Не веря в то, что это конфетное ассорти — реальность.       Утро встречает непривычным скрежетом. Сакура вытягивается лодочкой и прислушивается. Вспоминает, как бесконечно долго длилась ночь, и кусает указательный палец у самого основания, смущённо пряча счастливую улыбку. Хлопает рядом и натыкается на остывшую простыню. Скрежет всё лязгает по ушам, и Сакура распахивает веки. Приподнимается на локтях и тогда замечает. Итачи стоит у раковины и занимается неприлично бесполезным для элитного шиноби делом: срезает с подгоревших пухленьких булочек почерневшие корочки. Раскладывает на большом плоском блюде. На конфорке шкварчит затёртая, погнутая турка, и Сакура с наслаждением втягивает горьковатый аромат обожжённых, молотых зёрен.       Она тихонько подкрадётся к нему и обхватит руками ещё не одетое тело. Потрётся носом о выпирающие между лопаток позвонки. Нырнёт под локоть и заставит бросить безнадёжно сгоревшие булочки. Он успеет лишь снять турку с огня и повернуть выключатель. А дальше? Дальше его колючесть будет таять во рту у Сакуры, словно воздушная сладкая вата, такая же розовая и мягкая, как её волосы.