Просто дождись меня

Stray Kids (Felix)- Deep End

      

”Знаю, ты ждёшь, родная.

Со мной всё хорошо.

Кушай и отдыхай, я вернусь совсем скоро“.

      Неровные шаги возобновляют своё тихое шуршание по выложенной неровной плиткой дорожке. Пожухлые прошлогодние листья застенчиво мнутся, липнут к фигурным подошвам резиновых сапог. Рин кивает сама себе, чуть заметно подёргивает уголками губ. Улыбнётся шире — и начнётся нервный тик на лице, поэтому, чтобы спустить эмоцию, крепко хватается за плотный рукав Обито и усердно трёт. Вверх-вниз. Вверх-вниз. Шумно выдыхает. Верит.       Какаши нет всего несколько дней. Суна ждёт нового Хокаге с дипломатическим визитом. Скорее, это можно было бы назвать поездкой в гости к хорошему знакомому, но слегка обременённой двумя сопровождающими отрядами элитных шиноби, включая личного телохранителя.       Терапия началась накануне отъезда. Он всегда сам отвозил её, проверял, чтобы всё было подготовлено, чтобы ей было комфортно. В этот раз он сделал это с особой тщательностью.       После того ужаса, что обрушился на них несколько лет назад из-за поспешившего отчитаться шиноби, Рин каждые полгода проходит стационарное лечение. Две недели вливаний, пилюль и прогулок на свежем воздухе. Ноль переживаний. Ноль тревог. Только позитивные настроения.       Как бы не так.       Обито читает короткие послания вслух. Водит пальцем по урывистым иероглифам так, как ей хочется. Чтобы убедить, что не лжёт. Хотя Рин всё равно не понимает и половины. Не различает знаков, забывает значение кандзи. Всё от препаратов. В обычные дни она адекватная. Веселая, в меру жизнерадостная. Очень зависимая от Какаши, а потому нежная и хрупкая. Заглядывает в его единственный открытый глаз, словно там — ответы на все её вопросы. Облегчение всех страданий.       Может быть, так оно и есть.       На лекарствах она совсем другая. Забывчивая. Нервная и мнительная. Дёрганная. Без конца спрашивает одно и то же и с трудом позволяет себя убедить. Какаши всегда проводит с ней все две недели. Остаётся на ночь в палате. Не спит. Наблюдает за тем, как поднимается и опускается её грудь. Как слегка надувается живот и снова становится впалым. Как её руки тянутся во сне, обнимают, гладят кого-то.       Его.       Молча наблюдает за ней. И каждую минуту хоронит по одной маленькой щепке в своей груди.       Обито знает об этом от Рин. Потому что она с ним — как с братом. Потому что там, в лечебнице, тёмными, безликими ночами она просто лежит на скрипучей кушетке и боится пошевелиться, гадая, видит ли Какаши сны или просто терпит.

      

”Проезжая знакомые леса, я вспоминал наши прошлые миссии. Помнишь первое задание? Глупые щенята гурьбой свалились в глубокую яму. Обито, как всегда, побрезговал дать мне руку и свалился к ним. Никогда не забуду выражения твоего лица. Ты переживала, но, вместе с тем, так неумело сдерживала смех. Мне и сейчас хочется улыбнуться, вспоминая это.

Надеюсь, у тебя всё в порядке.

Наша миссия скоро закончится, и я вернусь.

К тебе“.

      Рин кусает губы. Лижет языком вспученные, огрубевшие мозоли, вспарывает ногтями и тянет, пока не станет нестерпимо противно. Потом всасывает губу и зубами хватает ошмётки, обкусывая как можно ближе к плоти. Оголённое мясо саднит и неприятно обдувается выдыхаемым воздухом. Кровит, сохнет коричневыми корочками, которые хочется раздирать вновь и вновь, пока не станет гладко и приятно. Не становится. С каждым разом — только хуже.       Полосные шрамы на запястьях лежат бугристыми, красными дорожками. Её линии жизни. Две. До и после. Весть о смерти Какаши разделила всё надвое. Заставила понять, что важно, а что — нет. Оказалось, она была не важна. Обито не был важен. Родители, знакомые, вся шелуха каждого повторяющегося дня. Каждого серого дня, такого же серого, как радужки его глаз. Тех, что когда-то оба смотрели на неё и не прятались за повязкой. Смотрели и не видели, как внутри у неё от их взгляда душа рвалась, продираясь между остриями рёбер. Зато видел Обито.       Какаши плевать. Всегда было и будет. Она ведь уверена на все сто. Не может так случиться, чтобы человек полюбил вдруг. Не может такого быть, чтобы он мог скрывать от неё, если любил так давно, как говорил. Всего этого вранья больше не нужно. Он приедет, и их с Рин ждёт серьёзный разговор. Она собирается сказать ему, непременно. Повторяет из раза в раз, не смущаясь того, что говорит всё это тому, чьё сердце кровит. Из-за неё. Она скажет, что он свободен. Что его больше не держат. Что она благодарна за заботу, но лучше ему уйти, оставить её в одиночестве. Просто прекратить этот нелепый театр и идти своей дорогой.       Жить.       А она разберётся как-нибудь. Теперь уже легче. Резать больше не потянет, он может быть спокоен. Может не волноваться.

      

”В Суне закаты золотые. Вчера я забрался на шпиль какого-то административного здания — чуть не свалился, знаешь ли. Ха-ха. Ты бы пожурила меня по макушке, если бы видела. Я сидел там, выше любого из прохожих, выше всех крыш, и смотрел, как солнце зарывается в дюны. Песок плавился от его жара и становился похож на жидкое золото. В глазу рябило от бликов, но я смотрел. Если бы можно было, я бы привёз тебя сюда.

Шикамару был против того, чтобы я тратил ресурсы на эту детскую переписку, но разве я не Хокаге? Кому как не мне пользоваться положением? Тут ты должна засмеяться и благоразумно согласиться с моим мудрым советником.

И, тем не менее, это лишь для того, чтобы ты знала, что, пусть меня нет рядом — я думаю о тебе ежесекундно.

Знаю, ты порой не веришь мне. Но то, что я говорил — чистая правда, Рин.

Просто дождись меня“.

      Наказание не должно длиться вечно. Никто не заслуживает жизни в аду, даже если этот кто-то — Хатаке Какаши. Но Обито кажется, что он был бы даже рад, если бы страдания его лучшего друга не прекращались никогда. Ему лишь жаль Рин.       Он идёт по аллее вдоль тёмных окон лечебницы и опасается заглядывать внутрь. Боится увидеть там то, о чём не упоминают вслух. Страх. Боль. Унижение. Люди здесь — словно живые мумии, заточённые в непослушных, до странного мягких телах. Обкраденные души, лишённые энергичных, сильных, здоровых сосудов. У этих людей нет целей. Нет мечты и радости. Даже пути нет. Есть разноцветные таблетки в прозрачных мерных стаканчиках и воняющие типографской краской журналы с судоку. Тупые карандаши на верёвочках в общих залах. И решётки.       Рин лежит в отдельном крыле. Там, куда можно приносить личные вещи и встречать посетителей. Но долетающие по влажному воздуху звуки соседних мучинических отделений всё равно угнетают. В каждой палате — густые тучи сомнений и сожалений. Иногда они проливаются тихим слёзным дождём, а иногда — срывами, криками и срочными дозами успокоительных. Но без терапии ей нельзя.       К концу второй недели она уже меньше теряется от своих лекарств. Больше помнит, не так надолго уходит из реальности. Обито не покидает ощущение, что она к чему-то готовится и поэтому старается держаться.       Ему хочется поговорить с ней начистоту. Заставить понять, как она ошибается, но сил не хватает. Всё, на что он способен — это зачитывать свитки, становящиеся всё длиннее и нежнее с каждым следующим днём. Он чувствует в этих отчаянных посланиях стремящееся, горячее сердце. Он знает наверняка, что Какаши не лжёт и прячется. Знает, что под маской таится боль и страх — за неё. И что он рядом не из-за чувства вины или долга, а потому, что госпожа Синигами всё расставила по местам, вскинув однажды над их головами свою наточенную косу.

      

”Сегодня мы с Пятым Казекаге пили чудесное вино. В Суне негде выращивать виноград, и они привозят его из страны Волн.

Терпкий вкус во рту был похож на твои поцелуи. Жаркие, искренние.

Голова пьяная от одних воспоминаний о твоём теле. Чёрт, как же я хочу тебя сейчас…

Нет, это, определённо, не то, о чём нужно писать. Хотя… Это письмо я вряд ли отправлю, так что могу делать, что хочу. Хоть раз изолью душу, пусть ты этого и не узнаешь.

Я безумно тебя люблю. Люблю и готов мир перевернуть, чтобы только ты мне поверила. Чтобы только с тобой всё было хорошо.

Я рад, что ты знаешь не всё о моей жизни. Правда, рад. Иначе ты бы смотрела на меня, как на мертвеца, что дважды вернулся из преисподней.

Надеюсь, Обито хватит мозгов не сболтнуть тебе, что после того, как мы выкарабкались из той ямы, в которую нас скинула твоя попытка… что после этого я на самом деле умер.

Как же я рад, что ты ничего не знаешь!

Ками-сама, благослови эту твою лечебницу, которая так удачно спряталась за чертой деревни! В чёртовом глухом лесу, где не слышно ничего, кроме пения соловьёв и сорочьей трескотни!

Если бы ты тогда осталась в деревне, ты могла бы погибнуть. Ты могла бы узнать, что я был не достаточно силён в тот день. Что я видел своего глупого, наивного отца и говорил с ним. Что из моего живота торчала арматура, а ноги размозжило плитами, и я чудом спас глаз Обито от гвоздя. Что последнее камуи убило меня, и если бы не Наруто и его дар возвращать отступникам веру в людей…

Рин, пожалуйста, никогда не узнай об этом. Живи в неведении.

Родная, милая Рин.

Я стану исполнять всё, что ты скажешь. Я буду осторожным и тихим. Буду сидеть в своём кабинете и не высовываться, прислушиваясь к советам Шикамару.

Он ведь всегда знает, как избежать лишней мороки — я буду послушным Хокаге.

Ради тебя.

Нет для меня ничего важнее, чем твоя улыбка. И нет ничего желаннее, чем твоя спокойная жизнь…

Кажется, последняя бутылка была лишней. Завтра перед отъездом нужно обязательно взять парочку с собой. Устроим маленький пир — только ты и я.

Я тебя…“