Вырываясь из тумана

      Сандалии неловко перебирают брусчатку. Несут безнадёжно опаздывающую Сакуру. Спотыкаются, налетают друг на друга, сползают с привыкших к совершенно другой обуви ног. Ещё два поворота. Через десяток метров можно остановиться, перевести дух, и больше не спешить. Не пристало девушке бежать на свидание с мужчиной, даже если этот мужчина ждёт уже второй час. А, может, уже и не ждёт.       Сакура лупит себя по лбу и снова ускоряется, безнадёжно теряя хрупкое самообладание.       — И кто только придумал эту одежду! — ругается себе под нос, сминая полы своего кимоно и пытаясь приподнять его хотя бы на пару сантиметров, чтобы взобраться на высокие ступеньки.       Она настолько сосредоточена на том, чтобы не распороть боковые швы, что на полном автомате принимает протянутую ей руку, а в ответ на вежливое: «Позвольте поухаживать,» по-старушечьи ворчит:       — Да уж пожалуйста!       Лишь оказавшись на самом верху, испуганно выдёргивает руку и таращится так, словно увидела воскресшего Первого Хокаге. Осознаёт всю комичность произошедшего, прыскает. Морщит свой высокий лоб, а потом приподнимается, балансируя на самом краешке подошв, предоставляя позаботиться о своей устойчивости тому, кого нежно целует, обхватывая руками за шею.       — Прости, — шепчет смущённое, тепло выдыхая во влажные губы.       Внутри красиво и слегка темнее, чем представляла себе Сакура, собираясь блистать нежно розовыми тенями. Приглушённая желтизна настольных светильников, вьющаяся между кашпо ухоженная зелень, сюжетные гравюры на стенах — всё это не знакомо и слишком дорого. Сакура переступает ватными ногами, следуя за тёмной фигурой, ведущей её через полупустой зал. Столик в самом углу оправдывает надежды неуверенно стучащего в груди сердца, и оказывается уединённым, затемнённым и даже уютным. В небольшой вазе с толстенькими бочка́ми пьёт воду розовое кустистое облачко.       Выбирать среди пунктов меню то, что стоит треть зарплаты — странно, но приятно. Сакура глазеет по сторонам, неумело делая вид, что оправляет волосы или рассматривает интерьер. Среди посетителей — ни одного знакомого лица, столики ломятся от еды в дорогих фарфоровых тарелках, и от одного к другому снуют вышколенные официанты. Итачи по-доброму усмехается, наблюдая её плохо скрываемое любопытство.       — Не думаешь, что все они — полнейшие идиоты? — вибрирующий низкими нотами голос зовёт Сакуру, едва поспевающую за своими неуловимыми мыслительными цепочками.       — Почему я должна так думать? — смущается от того, что его пальцы касаются нежного, чувствительного места на запястье и маленькими шажками перебираются в ладонь.       — Они застряли здесь, в этом ресторане. — Итачи чертит кружки и одному ему известные знаки, заставляя её дрожать. — В своём вознесённом мирке, оторванном от плебейской реальности. Им кажется, что они короли, но на самом деле они — жалкие трусы. Потому что боятся потерять то, что делает их жизнь комфортной.       Она щурится и забывает о пальцах. Смотрит, как двигаются его губы и думает о том, к чему приведёт этот странный разговор.       — Разве не все мы боимся этого?       — Наверное. Но нам с тобой легче расстаться с чем-то привычным, потому что нас так учили. А ещё, — его рука переворачивается и ложится тыльной стороной в раскрытую ладонь Сакуры, — я хотел сказать, что им, запертым в своих золотых клетках, никогда не посчастливилось бы встретить кого-то столь же прекрасного, как ты.       Высокопарные слова греют уши и льстят, но Сакура тает не от них. А от того, что кисть в её руке снова переворачивается, бороздя сгибы холодом кольца, и ложится всем своим весом, накрывает изящную ладошку. Её пальчики прячет длинный широкий рукав, а внутренней стороны запястья снова касаются мягкие подушечки его пальцев. Такие же прохладные, какими были в каждую предыдущую встречу. Обнимают её тонкость и хрупкость. На бледной коже кляксами — чёрные пластинки ногтей. Ей нравится эта его черта — одна из многих. Она слегка отдаёт его мрачным прошлым, а ещё — лихим, рокерским духом. Вдруг Итачи представляется в дранных штанах и косухе, и Сакура чуть ли не хохочет, разрушая момент. Нет, это чёрное кимоно идёт ему больше, чем прикид балбеса-музыканта. Больше, чем обычная одежда. И, может быть, даже больше, чем тот вид, которым она наслаждается каждую ночь вот уже пару недель подряд. Таким Итачи она бы могла любоваться вечно.       Посетителей становится больше, официанты ускоряются, стараясь не выдавать спешки. За соседний столик подсаживается компания преклонных лет стариков. Их громкий, глухой разговор отдаётся неконтролируемой неприязнью, Сакуре хочется встать и осадить их, чего она, конечно же, не делает. Возраст есть возраст. Тем более, что она уже почти не слышит их, теряя обрывки гневно выкрикиваемых фраз о несостоятельности власти и, кажется, бессилии полицейского клана среди новых ощущений. Руки Итачи охлаждают пыл гнева, разжигая пламя совсем иного рода, пробираясь всё глубже в рукава её лёгкого одеяния. Задевая чувствительное, щекоча. Большими пальцами он давит гладкую кожу у сгибов локтей, бороздит ногтями вдоль и поперёк, поглаживает и снова давит, заставляя ёрзать на стуле. Больше не существует ничего, кроме этих касаний. Сакуре думается, что, кроме него, никто из мужчин больше не додумался бы до такой необычной ласки, и от этого она становится лишь ярче.       Когда чёрно-белый прямоугольник с планшетом подплывает к их столику, чтобы принять заказ, она уже на пределе. Пищит, в силах вспомнить название лишь одного салата, и не может дождаться, когда официант уйдёт. Срывается в уборную, но прежде, чем успевает встать, Итачи поднимается, обходит стол и останавливается позади неё, чтобы помочь. А когда Сакура поднимается на своих дрожащих ногах, он наклоняется прямо к её плечу и… играет.       — Твои запястья такие нежные. Но я бы хотел сейчас снять твои трусики, раздвинуть бёдра и вылизать тебя до капли.       Он исчезает и появляется в поле зрения, невозмутимо опускаясь на свой стул. Смотрит ничего не выражающим взглядом, как Сакура моргает и закусывает губу. Как на не сгибающихся ногах идёт в сторону уборной, стараясь выглядеть естественно. Знает, что с этого мгновения все её мысли будут только об одном. О том, чтобы вечер поскорее перетёк в многообещающую ночь…       — Закрой свой поганый, беззубый рот!       — Что здесь происходит?       Вернувшаяся, слегка протрезвевшая после обтирания смоченными в ледяной воде салфетками Сакура ошарашенно спотыкается. Пялится на Итачи, нависшего над одним из тех стариков, что галдели за соседним столиком. Его выбившиеся волосы мотаются перед лицом, будто он неосознанно проводил по ним рукой, взбивая пальцами у корней, а плечи ходят ходуном, выдавая беспокойное дыхание.       — Сопляк! Ты и твой ублюдский клан ещё получите своё! — скрюченный палец с длинным серо-жёлтым ногтем грозит перед его лицом.       Итачи шумно выдыхает и хватает его за грудки.       — Ты больше не мой начальник, Данзо. Мне ничего не стоит…       Сакура видит, как подёргивается судорогами голова. Как морщинистое лицо со скрытым под бинтами глазом беззвучно вопит от испытываемого ужаса. Она бросает взгляд на Итачи и замечает сверкающие неестественным светом шаринганы.       — Прекрати! Прекрати это! — дёргает за рукав, тщетно пытаясь вырвать его из наваждения. — Итачи, пожалуйста, перестань!       — Помолчи, Сакура.       Лёд не оставляет шансов повернуть ситуацию в другое русло. Не позволяет вмешаться, остановить. Сакуру накрывает обидой за внезапно пренебрежительный тон, за то, что от неё отмахнулись и оставили за бортом. Она испуганно закрывает рукой рот, когда восьмидесятилетний старик падает на своё место, вытирая стекающие по щекам слёзы и идущую носом кровь. Итачи выпускает его воротник, брезгливо отталкивая и заставляя опасно качнуться на стуле. Разворачивается и бескомпромиссно тащит Сакуру в их угол. Не даёт вырваться, не даёт ослушаться. Сажает её и падает рядом, глуша залпом поданный аперитив. Неаккуратно приземляет бокал, расплёскивает остатки по белому полотну скатерти. Упирается кулаками и косит на охающий соседний стол. Отдышавшись, долго смотрит на неё.       — Мне жаль, что ты это увидела. — Итачи снова спокоен и лёгок, будто ничего не случилось. Только чуть напряжённые брови выдают в нём нервозность. Отрезает все вопросы, лишая возможности прояснить произошедшее: — Этот человек — моя проблема. Тебе нет необходимости вникать в нашу давнюю вражду.       Сакура ещё какое-то время сидит на месте, переваривая. Мнётся, но внутри всё горит. Её не слишком смутило бы проявление чувств. Она бы всё поняла, если бы увидела, как он защищает честь своего рода, отстаивает справедливость. Что-то подобное. Но холодность, с которой тот человек был погружён в гендзюцу, страх, отразившийся в его глазах, жестокость, смешанная с каким-то извращённым удовлетворением — то, что Сакура успела прочесть в лице Итачи в последний момент — всё это так её пугает, что теперь она судорожно ищет предлог сбежать. Сбежать без оглядки. Ей страшно, а чувство беспомощности сковывает язык.       Больше не хочется прикосновений.       Больше не тянет смотреть в глаза.       Как она могла игнорировать всё это, ложась с ним в постель? Сомнения и страх раздирают изнутри.       Ещё несколько мгновений, и её рот сам произносит нужные слова, составляя их в более или менее связные предложения. Она неловко вскакивает, гремя посудой. Снова заставляет ноги шагать. Они дрожат из-за него. Но не от возбуждения. А от ужаса и обиды. Сакура снова спешит, стараясь не думать, и лишь жалеет душистый букет, так и оставшийся там, в пухленькой вазе.