Гнездо и Элоди

Запах каши в столовой Воронов был вязкий, липкий, как сама атмосфера этого места. Серые стены, одинаковые металлические столы, тусклый свет. Всё, как и вся их жизнь под крылом Рико — стерильное, безвкусное, подавляющее. Мэддисон сидела слева от Рико , где раньше всегда присаживался Кевин ,как однажды ночью рассказал ей Жан , с тарелкой перед собой, на дне которой дрожала серая, водянистая каша. Она не пахла. Не насыщала. Она просто была. Как символ: "ты — здесь, ты — ворона, ты — ничто без команды". Рядом сидели Рико и Жан. Остальные вороны — каждый на своём месте, разбившись по привычным компаниям, если их вообще можно было назвать так: скорей, выжившие по интересам, чем друзья. Сегодня был тот редкий день, когда каждому полагался один фрукт. В основном яблоки — скучные, тусклые, без блеска и запаха, как и всё остальное. Жан крутил своё яблоко в пальцах, лениво, почти задумчиво. Рико ел молча, как солдат на привале. Мэдди смотрела на кашу. Она даже не пыталась есть — просто не могла. В горле стоял ком, желудок протестовал. Она привыкла к контролю, но не к такому. Её тело ещё сопротивлялось новому режиму, хотя душа уже сдалась. — Почему ты не ешь? — Рико не смотрел на неё, но голос его был колким, как лезвие. — Или ты решила, что тебе можно больше, чем остальным? Мэдди медленно подняла глаза на него, но ничего не сказала. Только взгляд — упрямый, горящий, будто сквозь него она ещё что-то помнила о себе прежней. — Ешь, — тихо добавил он. — Или я удвою капельницу. Тебе решать: через рот или через вену. Это не было угрозой. Это было фактом. Сухим, официальным, как приговор. Мэдди вздрогнула, но по-прежнему молчала. Пальцы судорожно сжали край стола. — Я не собираюсь с тобой нянчиться, — Рико бросил ложку в тарелку с лязгом и встал. — Ты — инструмент. И он должен работать. Или ломается. Он развернулся и ушёл, даже не обернувшись. Молчание за столом только усилилось. Жан перевёл взгляд с уходящей фигуры на Мэдди. Её плечи чуть дрожали, но она держалась. Не вслух. Не вслепую. Просто держалась — из упрямства. Из злости. Из остатков гордости. Через пару секунд Жан молча взял своё яблоко и положил его перед ней. Мэдди подняла глаза, удивлённо. — Нет, Жан, — тихо произнесла она, не тронув фрукт. Зная ,какая это в гнезде роскошь ,то она просто не могла позволить себе отнять ещё и это у Жана Моро. — Ты итак не ешь, — ответил он спокойно, почти нежно, не отводя взгляда. Его голос был сдержан, но в нём чувствовалась та редкая вещь, которая здесь почти исчезла — человеческость. Она посмотрела сначала на яблоко, потом в серые, спокойные, почти ледяные глаза Жана. Это было не сострадание. Это был выбор. Его способ сказать: "я рядом". В меру того, сколько мог себе позволить ворона. — Жан, я не могу, — откинув  яблоко от себя. Он быстро подхватил его, как будто боялся, что кто-то другой заметит. Мрачный, сжатый, он вновь встретился с ней взглядом. — Тебе это нужно не меньше, чем мне, — добавила она твёрже, почти со злостью. Это было странно — злиться на заботу. Но именно она заставляла её чувствовать уязвимость. А уязвимость здесь была смертельной. Она оглянулась. Пара ворон действительно смотрела на них. Безэмоционально, как на неисправный механизм. Или потенциальную угрозу. Мэдди вздрогнула, отодвинулась от стола. — Пошли отсюда, — прошипела она, и Жан, не говоря ни слова, встал вместе с ней. Они вышли из столовой молча. За спиной осталась серая комната, идущая под грифом "питание", но больше похожая на казарму. Или психиатрическую лечебницу. На секунду, пока шли по коридору, Мэдди прикрыла глаза. — Ты думаешь, он накажет тебя за яблоко? Жан пожал плечами. — Думаю, он накажет меня рано или поздно — за что угодно. Это ничего не изменит. Она кивнула. Впервые за дни в её груди что-то дрогнуло. Словно очень, очень тихий голос, говорящий: "Ты ещё не совсем сломана". *** Свет в зале был тусклым, рассеянным. Только лампы над кортом горели холодным, почти больничным светом, выхватывая из темноты силуэты трёх игроков. Воздух был пропитан потом, антисептиком и чем-то ещё — напряжением, что не проходило с тех пор, как Мэдди оказалась здесь. Ночная тренировка. Такие Рико любил больше всего. Когда усталость стирала эмоции, а мозг становился податливым. Именно тогда он «лепил» из них то, что считал настоящими Воронами. Мэдди была вымотана. После капельницы, после безвкусного ужина, после выматывающих повторений бросков и ускорений. Но в её теле ещё оставался упрямый огонь. Она не сдалась. Пока нет. Рико стоял у линии, руки за спиной. Он молча наблюдал за каждым их движением, как хирург над операционным столом. Мэдди сделала ещё один пас Жану, тот поймал и, чуть отдышавшись, повернулся к ней: — Кинь сюда ,Мэдди. Голос его был хриплый от напряжения. Мэдди коротко кивнула, вытирая лоб рукавом. — Не называй её так, — раздался голос Рико, спокойный, но с той сталью, которая не оставляла места для споров. Жан обернулся, не сразу поняв, о чём речь. — Что? Рико медленно подошёл ближе. Его глаза, тёмные и ровные, остановились на Жане. — Ты не называешь её "Мэдди". Для тебя лично она теперь Элоди.  Мэдди замерла, резко выпрямившись. Ледяной укол пробежал по позвоночнику. Элоди — так её звали по паспорту, официально, формально. Имя, которым почти никто не пользовался. Имя, с которым у неё не было связано ни одной эмоции. Оно было как клиническая маска, как стерильный идентификатор. Жан смотрел на Рико, прищурившись, будто пытался понять, зачем. Почему? — Хорошо, — наконец коротко кивнул он, не опуская взгляд. Рико слегка кивнул и отступил назад, вновь став тенью у края корта. Жан перевёл взгляд на Мэдди — теперь, по приказу, Элоди. В его взгляде была растерянность, почти извинение. Она ничего не сказала, просто отвернулась, сжав зубы так сильно, что свело челюсть. Он стирает меня. Мэдди почувствовала, как у неё внутри всё сжимается. Имя — это то, что напоминало ей, кто она. Что она — больше, чем просто "ворона". Что у неё была жизнь, выбор, команда. Семья. Теперь это тоже отнимали. — Элоди, пас, — тихо сказал Жан. Он не смотрел на неё, будто сам стыдился того, что произносит. Она сделала бросок. Сильнее, чем нужно. И почувствовала, как внутри всё трещит — не от боли, а от ярости. Но на её лице не дрогнул ни один мускул. *** В коридорах корпуса стояла звенящая тишина. Часы показывали за полночь, но Рико решил, что этого мало. "Ночь — идеальное время, чтобы убить в человеке всё лишнее", — так он говорил. Сегодня лишним было имя. Мэдди, согнувшись от боли в боку, тяжело дышала, сидя на нижней ступеньке лестницы. Её ребра горели, словно внутри неё плескалась раскалённая лава. Несколько минут назад она снова обернулась на голос Жана, когда он тихо позвал: — Мэдди, ты… Удар. Резкий, точный, по корпусу — она даже не успела выдохнуть. Рико стоял в двух шагах. Не закричал. Не объяснил. Просто ударил — методично, как будто давал сигнал: "ты сделала выбор — и он был неправильным." Жан остолбенел. Он смотрел на неё с ужасом и виной, но не сдвинулся с места. Рико метнул в него взгляд: — Я ведь ясно сказал? — Да, — хрипло отозвался Жан. — Тогда повтори. Как её зовут? Пауза. Тишина. Удары собственного сердца били по ушам. Мэдди, сжав зубы, оперлась о ступень, чтобы подняться, но не мешала. Она знала, как Рико работает. Иногда боль причинялась не ради неё — а чтобы подчинить свидетелей. — Элоди, — произнёс Жан, будто глотая раскалённые гвозди. Рико кивнул. Его лицо не выражало ни удовлетворения, ни жестокости. Оно было пустым, как лицо палача, выполняющего приказ. Коридор. Поздний вечер. Жан шёл немного впереди. Мэдди — позади, с медленным, осторожным шагом. После недавней тренировки она прихрамывала, но старалась не показывать боли. Стены были глухими, как и весь комплекс — стерильные, как операционная. Здесь всё было сделано, чтобы ты не чувствовал себя живым. Правая нога подкосилась и Мэдди чуть не свалилась ,но Жан подхватил её под руку .  — Мэдди… — пробормотал Жан. Слова сорвались механически — не как имя, а как дыхание. Привычка. Человечность. Она даже не осознала, как ответила, вскинув взгляд: — Что? — раздраженно прошипела она ,стараясь удержаться на ногах.  Всё произошло за долю секунды. Звук шагов — тихих, точных. Тень на верхней площадке лестницы. И Рико, замерший на пару ступеней выше, с тем самым пустым лицом. Он слышал. — Ты слышала, как тебя назвали? — его голос был спокоен. Холоден, как лёд в венах. — И ты ответила. Мэдди инстинктивно отступила на шаг назад. Но уже было поздно. Он сбежал по ступеням вниз за два прыжка. Не дал ни времени, ни пространства. Одним сильным движением схватил её за плечо и рванул — с такой лёгкостью, как будто она ничего не весила. — Я предупреждал. Грохот. Она летела. Мгновение — вечность. Тело ударилось о железную лестничную клетку, потом об ступени. Один раз. Второй. Третий. Жан замер наверху. Он даже не понял сразу, что закричал. Мэдди лежала на бетонном полу. Тихо, слабо, почти не двигаясь. Плечо вывернуто, локоть содран, из виска текла кровь. Она не плакала. Просто смотрела в потолок — и не дышала. Рико стоял наверху. Его силуэт чётко вырисовывался в свете аварийной лампы. — Жан. — Голос без эмоций. — Ты не должен ошибаться. У тебя не будет третьей попытки. Жан молчал. Лицо его побелело. Глаза были полны ужаса — не перед Рико, нет. Перед собой. Он спустился. Осторожно, как будто боялся дотронуться. Встал на колени рядом. — Элоди… — шепнул он. Её веки дрогнули. Уголок губ едва заметно дёрнулся. Но не от боли. От ярости. — Не извиняйся, — прохрипела она. — Только не здесь. Только не при нём. Он хотел сказать, что всё это ненормально, что они не должны так жить. Но она уже потеряла сознание. ол бетонного этажа был холодным, шероховатым. Он обжигал кожу через тонкую ткань формы, но это было ничто по сравнению с болью, пронзившей всё тело. Мэдди лежала на боку. Плечо пульсировало, будто там билось чужое сердце. Колено содрано, бедро простреливало каждый раз, когда она пыталась вдохнуть чуть глубже. Воздух не хватало. Будто весь корпус сжался вокруг неё, будто стены стали ниже, и всё давило, давило сверху. Свет мерцал. Казалось, будто в глазах двоится — она не понимала, это кровь попала, или просто сознание ускользает. Она попыталась пошевелиться. Рука дрогнула, и резкая боль пронзила локоть, будто осколки стекла гуляли под кожей. — Твою… — выдохнула она, еле слышно. Сжав зубы, Мэдди подтянулась на локтях. Пальцы дрожали, ладони скользили по полу. Она не собиралась лежать здесь. Не при нём. Не сейчас. Встань. Просто встань. Она поставила колено на пол, сделала попытку подняться. Мышцы напряглись, пот стекал по спине… и всё — подкосилось. Боль резанула так, что перед глазами потемнело. Ноги не держали. Тело предало. Она с глухим стоном снова рухнула на бок, ударившись больным плечом. Слёзы выступили на глазах не от боли — от ярости. От бессилия. От того, что он видел её такой. Рико, Рико, Рико… ублюдок… Тот всё ещё стоял наверху, наблюдая. Его глаза были спокойны. Почти скучающие. Он даже не сделал шаг навстречу. Лишь слегка наклонил голову, будто разглядывал дефектное стекло. — Слабость — твой выбор, Элоди, — произнёс он лениво. — Сделай другой. Она хотела что-то крикнуть, хотела пошатнуть хотя бы его голосом, но горло сжалось. Вместо этого она плотно сжала челюсти, и вгляделась в пол. Как будто вгрызалась в него взглядом. Тепло. На мгновение. Чужие пальцы. Жан опустился рядом, не касаясь её, но — рядом. Его ладонь почти коснулась её плеча, но остановилась в воздухе. — Элоди — начал он шепотом, но остановился. Она повернула голову, медленно, через боль. — Не говори. Просто… помоги. И он протянул руку. Пальцы Жана слегка дрожали, когда он обхватил её за плечи. Осторожно, как хрупкую куклу, как будто одно лишнее движение могло снова разломать её пополам. Мэдди стиснула зубы, запрокидывая голову назад. Боль снова хлынула волной, но она не издала ни звука. — Держи меня крепче, — прошептала она сквозь сжатые губы. Он подчинился. Подставил плечо, позволив ей опереться. Она прижалась к нему — вынужденно, но плотно, будто это была последняя опора на этом свете. Он чувствовал, как она тяжело дышит, как слабо цепляются её пальцы за ткань его формы. Каждый шаг был вызовом — не столько для тела, сколько для воли. Они молча добрались до лестницы. Мэдди, шатаясь, опиралась на перила, пока Жан страховал её сзади. Когда они добрались до второго этажа, она почти повисла у него на руках. И тогда он увидел его. Рико. Он стоял у двери их комнаты, прислонившись к стене. Спокойный, как всегда. Ни капли удивления в глазах. Он знал, что она дойдёт. И знал, с кем. — Дальше — я, — произнёс он. Мэдди не сдвинулась. Лишь на мгновение посмотрела на Жана. Он не смотрел ей в глаза. Его лицо было закрытым, как ставни на окне. Он знал — дальше не его территория. Не его право. Она убрала руку с плеча Жана, перенеся вес на здоровую ногу. Пошатнулась — и в ту же секунду Рико оказался рядом, подставляя руку, будто заботливый брат. — Мы напарники, — напомнил он спокойно. — Ты спишь в моей комнате. Ты тренируешься со мной. Ты живёшь со мной. Пауза. — Значит, и страдаешь — со мной. Мэдди опустила взгляд. Проглотила слова, которые так хотела выкинуть ему в лицо. И шагнула вперёд. Жан смотрел ей вслед, пока её силуэт не исчез в дверях. Он стоял в коридоре ещё долго. Потому что знал — там, за этой дверью, Мэдди снова будет одна. С тем, кто называет её "Элоди". С тем, кто ломает её. С тем, с кем она вынуждена быть "напарницей". Поздний вечер. Комната Воронов. Тусклый свет лампы бросал длинные тени по стенам. В комнате царила тишина — не спокойная, а сдавливающая, как перед бурей. Мэдди сидела на своей койке, обняв колени. На ней была старая тренировочная майка, и кожа под ней всё ещё болела от ушибов. Жан вошёл первым, не поднимая глаз. Он чувствовал — Рико идёт за ним. Воздух в комнате будто стал тяжелее, когда дверь за ними закрылась. Рико подошёл к своему шкафу, снял форму с плеч и медленно начал переодеваться, не спеша. Мэдди не смотрела. Она не двигалась вообще. Жан стоял у стены, словно тень. — Забавно, — вдруг сказал Рико, его голос был ленивым, растянутым, почти игривым. — Как некоторые из вас цепляются за мораль, как за спасательный круг… будто кто-то вас за неё похвалит. Он говорил спокойно, почти безэмоционально, и от этого было только хуже. Жан не ответил. Ни звука. Только кулаки сжались сильнее. — Ты ведь знаешь, что я могу сделать с ней всё, что захочу, — продолжил Рико, и теперь он говорил, глядя прямо на него. — Но куда интереснее другое. Что я могу заставить кого-то другого это сделать. Мгновение — тишина. Как будто воздух в комнате разрядился. Мэдди медленно подняла голову. Жан резко обернулся. Лицо его побледнело. Взгляд — в упор в глаза Рико. Но тот лишь усмехнулся, словно дразнил его. — Тебе ведь несложно будет, да? Она тебе доверяет. Думает, ты — «безопасный». — Его интонация сменилась на издевающуюся. — Вот в этом и смысл. Мэдди едва заметно покачнулась. Она поняла. Он не шутил. Это не угроза — это план. — Рико… — выдавил Жан, голос хрипел. — Не… — Что? — Рико шагнул к нему, слишком близко. — Ты откажешься? Станешь героем? Или, может быть, попробуешь мне возразить? Он наклонился ближе, голос стал почти шёпотом: — Напомни мне, кто в последний раз, возразив, дожил до утра. Жан не ответил. Он смотрел в пол, губы плотно сжаты. В груди — удары, как барабаны. Ужас. Бессилие. И рядом — она. Мэдди. Она не плакала. Но её глаза были словно стекло — хрупкие, полные ужаса. Она смотрела не на Рико. На Жана. С надеждой. С беззвучной мольбой: не дай, не сделай, не сломайся. Он не мог даже дотронуться до неё. Даже взглядом. Рико медленно пошёл к двери и, уже выходя, бросил через плечо: — Вы оба будете хорошими. Я прослежу. Щелчок. Дверь закрылась. Они остались одни. Молчание. Плотное, как бетон. Мэдди чуть слышно вдохнула и соскользнула с койки на пол. Села, прислонившись к стене, обхватила себя руками. — Это правда? — прошептала она. — Он… он действительно… Жан сел напротив, не приближаясь. Он не имел права приближаться. Его голос дрожал: — Он может. И он… он хочет, чтобы мы знали это заранее. Чтобы страх сделал своё дело до. Мэдди медленно кивнула. — Тогда страх — это всё, что у нас осталось. Она отвернулась, спрятала лицо в коленях. Свет утренний, тёплый, но в комнате — мрак. Не от теней. От того, что осталось внутри. Мэдди лежала на своей койке, на боку, спиной к Жану. Одеяло небрежно скинуто, тело будто сжато в себе. Её руки прижаты к груди, будто она пыталась закрыться, защититься, стереть чужое прикосновение. Она не двигалась. Даже не моргала. Только смотрела в стену. Глаза — сухие. Красные. Безжизненные. Слишком тихо. Даже для Воронов. Слишком… мертво. Жан сидел у стены, опустив голову в руки. Он не знал, сколько времени прошло. Час? Вся ночь? Вся жизнь? Он слышал её дыхание. Знал, что она не спит. Но не смел заговорить. Не смел даже двинуться. Он видел — её плечи больше не дрожат. Она не плачет. Это было бы проще. Он думал, что это будет хуже всего — сделать это. Оказалось, хуже всего — жить после этого. Он чувствовал, как что-то внутри сгорело, захлопнулось, умерло. И то, как она не смотрела на него. Даже не отвращением — пустотой. Он хотел сказать «прости». Хотел упасть к её ногам, выцарапать кожу с себя, вернуться в прошлое. Но знал: ничего уже не будет как прежде. — Я… — хрипло начал он. Она не ответила. Не шелохнулась. Он закрыл глаза, вцепившись пальцами в волосы. Голова гудела. Тело ломило. Он ненавидел себя. Рико. Всё. — Если бы я мог… — Он не договорил. Слова застряли. Мэдди медленно села. Молча. Медленно. Как автомат. Она не посмотрела на него. Подошла к зеркалу. Её руки тряслись, когда она зачесала волосы назад. Следы на шее. На бедре — синяк. От его пальцев. Он тоже это увидел — и отвернулся, будто его ослепило. Она смотрела на себя. Но будто не видела. Просто фиксировала: Я ещё здесь. Это всё ещё моё тело. Наверное. — Я ничего не чувствую, — тихо сказала она. Жан поднял голову. Его глаза — пустые, мертвые. —Мэдди ,клянусь , я бы … — Нет. — Мэдди повернулась, наконец глядя на него. И это был взгляд, который он запомнит на всю жизнь. — Ты убил всё. Она пошла к двери. Медленно. Каждое движение — как будто её тело ломалось изнутри. Остановилась у выхода. — Мне не страшно умереть, Жан. Уже нет. Она задержала дыхание. — Но мне страшно остаться в этом теле, если ты ещё раз ко мне подойдёшь. И ушла. Дверь закрылась. Он остался один. Снова. И понял, что сегодня — день, когда он окончательно стал таким же, как Рико. Неделя спустя. Комната. Тренировки. Столовая. Всё — как обычно. Но уже ничего не было как прежде. Мэдди больше не смеялась. Не спрашивала, в чём состав спортивного питания. Не спорила о тренировках, не просила другую форму, не делала свои едкие замечания, за которые её раньше боялись и уважали. Теперь она просто… молча выполняла приказы. Глаза у неё остались прежними — карими, холодными, пронзительными. Но в них больше не отражался свет. Она не смотрела на людей. Она смотрела сквозь них. Когда Жан попытался в первый раз что-то сказать — просто «ты в порядке?» — она не ответила. Вообще не отреагировала. Как будто не слышала. Как будто его не было. Он молчал. Он понял. На одной из вечерних тренировок он случайно оказался рядом, когда она поскользнулась на мокром полу. Протянул руку, чтобы поддержать. Она отдёрнулась так резко, будто он ударил её. И только потом — посмотрела. Не на него. Мимо. И отошла в сторону, не сказав ни слова. Рико стоял чуть поодаль. Он видел всё. Он всегда видел всё. И когда Жан бросил на него взгляд — сдержанный, полупросительный, полунадеющийся — Рико усмехнулся. Слегка. Едко. Удовлетворённо. Он даже не сказал ничего. Только подмигнул. Медленно. Насмешливо. Он знал, что сделал. Знал, что теперь между ними стена. Не из обид — из боли. Из вины. Он знал, что Мэдди теперь не девушка с огнём в груди, а тень, которая живёт по расписанию, спит на чужой койке и дышит, только когда никто не смотрит. Он любил это. Потому что тени — не сопротивляются. Жан больше не пытался прикасаться. Он лишь смотрел, как она становится прозрачной. Как исчезает день за днём. Поздняя ночь. Комната. Вороны спят. Кто-то храпит. Кто-то тихо плачет — не Мэдди. Она больше не плачет. Внутри — пустота. Она лежала на спине, не двигаясь. Даже глаза не моргали. Смотрела в потолок, как будто пыталась сосчитать микротрещины в бетоне. На третьей сотне всегда сбивалась. Снова начинала. Это лучше, чем чувствовать. “Ты — это не ты. Ты — это просто оболочка. Кожа, мышцы, кости. Он трогал это. Не тебя. Ты — глубже. Гораздо глубже. Он до тебя не дотянулся.” Так она убеждала себя каждый день. Она представляла, как внутри себя строит комнату. Маленькую. Белую. Пустую. Без дверей. Туда не войти. Туда не добраться. Там — она. Настоящая. А снаружи — просто кукла. Сильная, быстрая, бесстрастная. Та, которая говорит, тренируется, ест эту отвратительную кашу, не жалуется и не смотрит в глаза. Жану — не смотрит, потому что слишком больно. Он — не враг. Он — часть боли. Он напоминает. Он смотрел на неё с виной, а она не хотела быть чьей-то виной. Она хотела исчезнуть. Просто не быть. Он иногда пытался что-то сказать. Но она сразу перестала слышать. Как будто звук проходил мимо ушей. Рико... Рико — видел. Он всегда знал, когда она возвращалась ненадолго из своей комнаты внутри. И каждый раз — делал что-нибудь, чтобы сломать обратно. Сегодня, когда Жан потянулся к ней, чтобы поддержать — просто инстинктивно — и она отдёрнулась, Рико стоял за спиной, лениво сжимая бутылку с водой. И улыбнулся. — Вот и умница, — пробормотал он так, чтобы услышали только они. — Научилась. Она не ответила. Только отвернулась. Не потому что боялась. А потому что если заговорит — закричит. А если закричит — он снова заставит её молчать. Так проще — молчать самой.