Последняя игра.

Кевин провёл почти всю свою жизнь под опекой Мориейм: сперва — летние месяцы в компании Рико, пока мать отправлялась в бесконечные путешествия, затем — окончательный переезд в их дом, ставший тюрьмой, как только Кейли Дэй исчезла из уравнения. С тех пор его жизнь превратилась в строго регламентированную систему выживания. Дверцы клетки захлопнулись без лишнего шума. Ему запретили закрывать даже дверь между собой и Рико — ненавистно любимым братом, от которого невозможно было спрятаться даже в собственной голове. Всё до той самой ночи, когда Рико окончательно от него избавился, словно выбросив поломанную вещь. Кевину не позволялось чувствовать ничего — кроме любви к экси, кроме вкуса победы и ощущения, каково это быть номером два. Номер один он был недолго — слишком недолго, чтобы научиться быть им. Все эмоции, которые не укладывались в рамки победы и подчинения, были под запретом. Он научился стирать себя. Он научился молчать. И он научился притворяться. До такой степени, что сам уже не понимал, где заканчивается игра, а где начинается он. Когда его отправили к отцу, он был разрушен. Треснувший, поломанный изнутри, без возможности рассказать об этом. Он не мог признаться. Не имел права говорить вслух то, что пережил, потому что знал: стоит сказать — и всё исчезнет. Его настоящее, его возможное будущее, его шанс хоть на какую-то нормальную жизнь. Он не надеялся, что Ваймак даст ему второй шанс. Не верил, что Эбби будет заботиться о нём, как о своём. Он и представить не мог, что Эндрю — дикий, отстранённый, неуправляемый — станет тем, кто встанет на его защиту. Что теперь всё будет иначе. Не как с Рико. Но Кевин не чувствовал. Он просто не умел. Он разучился в тот момент, когда понял: любое проявление чувств — слабость. А за слабость тебя уничтожат. Он выжиг в себе эмоции. Он не плакал. Он не боялся. Он не любил. Ваймак пытался докопаться до сути. Запирал Кевина в кабинете и заставлял говорить. О Гнезде. О прошлом. О боли. Но Кевин задыхался в собственных словах, запивая их алкоголем, пока мысли о Рико и о «хозяине» не сводили его с ума. Пока не начали разрушать его изнутри, превращая в тень. Он думал, что умрёт на поле — с клюшкой в руках, или, может, вообще один — и ему было всё равно. А потом он увидел её. Тогда, в Аризоне, она ворвалась в кабинет тренера, как ураган. Маленькая, с упрямыми тёмными локонами и карими глазами, в которых сквозило непонимание и страх. Она будто бы выдернулась из другой реальности и попала прямо к нему — как знак. Как предначертанная кем-то свыше. В ту секунду Кевин понял: она влипла. Слишком сильно. И он не мог позволить ей погибнуть в той же клетке, из которой сам когда-то еле выбрался. Он рассказал ей правду. Столько, сколько смог. И она, выслушав, сделала выбор. Не ради команды. Не ради шанса. Ради него. Потому что поверила. Потому что увидела в нём не имя, не титул, не статус — а человека. И Кевин, не умея чувствовать, вдруг впервые почувствовал ответственность. Глубокую, необъяснимую, необратимую. С каждым днём он всё больше понимал, насколько сильно влип. Единственное, что держало его на грани — её возраст. Шестнадцать. Он избегал взгляда. Избегал прикосновений. Старался не быть рядом, когда не нужно. Но всё было иначе. Всё было не так, как раньше. Потому что с Тейей его связывало лишь давление Рико. Она была рядом, потому что должна была быть. Потому что он должен был слушаться. Но она не трогала в сердце ничего. Мэддисон была её полной противоположностью. Живая. Яркая. Добрая. Энергичная. Её смех напоминал ему Рене. Чистота, искренность, мягкость — всё, чего ему так не хватало в жизни. И всё, что он боялся потерять. Она окончательно покорила его в тот момент, когда он увидел её в раздевалке. После интервью у Кэти Фернандес. В белом, с милой, чуть смущённой улыбкой. Она не была готова к такому вниманию, но держалась. И тогда Кевин понял — всё. Он проиграл. Сердце отдано. Без возможности вернуть. С того дня он боролся с собой на каждой тренировке. С каждым взглядом. С каждым словом. Он не имел права на неё. Не заслуживал. Но внутри уже не осталось ничего прежнего — только она. Он не должен был чувствовать. Не имел права. Она была обещанной, той, что по всем законам должна была принадлежать Гнезду. Не ему. Не Лисам. Не его миру. Но Мэдди смотрела на него иначе. Без страха. Без ненависти. Без выжидающей паузы, как будто готовилась к удару. Она смотрела прямо — слишком прямо. И Кевин впервые за долгое время чувствовал, как в нём что-то дрожит от этого взгляда. Она была похожа на огонь. Тёплая, опасная, неуловимая. И он — глупец — всё чаще тянулся к этому теплу, зная, что обожжётся. Кевин не помнил, в какой момент она перестала быть просто игроком, которого нужно спасти от Воронов. Всё смешалось. Она приходила на тренировки раньше других, и он ловил себя на том, что ждёт её. Не как тренер. Не как капитан. А как человек, который давно разучился ждать кого-то. Он не трогал её. Никогда. Даже взглядом старался не задерживаться. Но иногда она смеялась, и этот звук разрывал его изнутри. Так не смеялись в Гнезде. Так не смеялись те, кто знал, что их жизнь расписана по номерам. Мэдди напоминала ему о том, каким он мог бы быть. До боли в груди. До кома в горле. Он видел, как она держится, как борется, как изо всех сил делает вид, что не боится — и знал, что она всё ещё слышит голос Рико в своей голове. И тогда Кевин хотел быть громче. Хотел стать для неё тем, кто будет говорить: ты свободна, пока она не поверит. Он не признавался даже себе, но в ней было что-то, что вызывало чувство... не принадлежности, нет — дома. Он всегда думал, что умрёт с клюшкой в руках, под гул арены, как солдат, который так и не вернулся из войны. Но рядом с ней — он вдруг хотел жить. Просто жить. Просто дышать. Просто держать её руку, не оглядываясь на возраст, статус и прошлое. Но пока что — он молчал. Потому что знал: как только он даст слабину — её разрушат. А он не мог этого допустить. Он уже видел, как ломаются девочки в чёрном. И он поклялся, что с ней этого не будет. Не будет, пока он жив. Ты никогда не узнаешь, как часто я хотел просто сказать это вслух. Что ты стала моим спасением. Что ты — единственное светлое пятно в том кошмаре, который я называю жизнью. Ты ворвалась, как шторм. Без разрешения.  Без плана. Без страха — хотя он всё равно был в твоих глазах. Я видел его. Я чувствовал его. Потому что знал этот взгляд слишком хорошо — по себе. Ты пришла с Вороньем клеймом на душе, но внутри всё ещё была жива. Ты не позволила им убить себя до конца, и именно это сломало меня. Я не должен был чувствовать. Не должен был заботиться. Но каждый раз, когда ты смотришь на меня — не как на героя, не как на тренера, не как на очередного мужчину, который мог бы сломать — а просто как на человека… я теряюсь. Ты не знаешь, как это — быть рядом с тобой. Это как стоять на краю обрыва, когда ветер зовёт вниз, но впервые в жизни ты не хочешь падать. Я пытался оттолкнуть тебя. Сдержать себя. Прятаться за дисциплиной, за строгостью, за цифрами и графиками. Я говорил себе, что ты слишком молода. Что это просто благодарность. Что это временно. Но это ложь. Ты стала частью меня, Мэддисон. И я боюсь, что если однажды ты уйдёшь — я больше не соберусь. Я не достоин тебя. Ты слишком чистая, слишком настоящая, слишком живая. А я — результат дрессировки, последствие Гнезда. Половина меня до сих пор там. Но если когда-нибудь тебе станет по-настоящему страшно, если весь мир отвернётся от тебя — знай, я рядом. Даже если молчу. Даже если прячусь. Даже если не смею прикасаться. Я не могу обещать тебе счастье. Я не умею его давать. Но я обещаю — с меня начнётся твоя свобода. Ты поверила мне тогда. Не Лисам. Мне. И я сдержу это. Любой ценой. *** Возвращение в Эвермор было для Нила и Кевина настоящим испытанием — будто вновь пройти по углям прошлого, на каждом шагу обжигающим воспоминаниями. Финал чемпионата проходил в замке Воронов, и даже разминка стала чем-то вроде обряда — болезненного и унизительного. На арену первыми вышли Вороны — в своих чёрных, безупречно отглаженных спортивных костюмах, как будто сами воплощения дисциплины и власти. Их движение было слаженным, почти театральным. Лисы, напротив, были в обычной одежде — здесь не было ни позёрства, ни показухи, только искреннее приветствие фанатам, крики поддержки с трибун, сквозь которые пробивалась нарастающая тревога. В центре своей команды стояли Мэддисон и Рико. Она — холодная, отстранённая, ироничная; он — хищный, самодовольный, держащий всех в тонусе своей злобной харизмой. Рико смеялся, и Нил без труда представлял, как тот шутит о них — о "лисий помойке", как он их называл — а группа Воронов кивает в унисон, как дрессированные марионетки. Когда Лисы подошли ближе, Рико оскалился, как хищник, заметив добычу. Мэддисон скользнула взглядом по Зейну, что-то прошептала и ушла, не обернувшись — ни к кому, даже не к Рико. Это игнорирование было ледяным, намеренным. На фоне аплодисментов и ревущего стадиона Морияма без стеснения подошёл к Лисам. Он смотрел прямо на Нила, но вопрос его был адресован другому: — Где Кевин? — А тебе-то что? — Нил прищурился, голос его звучал жёстко. — Успокойся уже, одержимый. — Неважно, — ухмыльнулся Морияма. — С Кевином или без, мы размазали бы вас. Это просто вопрос времени. — Да пошёл ты, — бросил Мэтт, глаза которого метались по фигурам Воронов за спиной Мориямы. — Прости, — усмехнулся Рико, отступая, — но туда, куда ты меня посылаешь, вот-вот отправитесь вы. — И, развернувшись, он вернулся к своей стае. — Он бесит меня, — прошипела Дэн, стискивая кулаки так, что побелели костяшки пальцев. Тем временем, в противоположной части арены, Мэддисон, словно почувствовав приближение чего-то болезненного, спешно покинула поле. В её голове роились обрывки голосов, моментов, воспоминаний. Она направилась в VIP-зону, надеясь выскользнуть наружу и вдохнуть прохладного воздуха — что-то, что напоминало бы реальность, не искаженную болью. Но на полпути остановилась, врезавшись в чью-то грудь. Тело было знакомым, запах — родным, пугающим. Она подняла глаза. Перед ней стоял Кевин Дэй. На мгновение воздух будто исчез. Он был всё тем же — точным, невозмутимым, с пронизывающим взглядом зелёных глаз. Его присутствие было как удар — резкий и болезненный. Мэддисон отшатнулась, будто касание обожгло. Тот самый, которого она любила, ненавидела, пыталась забыть и не смогла. Он выглядел... по-другому. Взрослее, строже. Его зелёные глаза смотрели на неё не просто внимательно — они прожигали, будто искали в ней остатки того света, который когда-то согревал и его. Она инстинктивно шагнула назад, но было поздно — он уже знал. — Мэдди, — прошептал он, и в этом имени была вся его боль. Он не произносил его давно. Слишком долго. Она попыталась отвернуться, уйти, но он взял её за плечи, и что-то в его прикосновении остановило её. В следующую секунду, без слов, он расстегнул её олимпийку. Мэддисон дёрнулась, сердце её заколотилось быстрее, она забилась, как птица в клетке, но Кевин был сильнее. Он увидел. На её ключице — свежие следы от пальцев. Как от грубой хватки. Ниже — синяки. На предплечье — бледные отметины от капельниц, длинные тонкие полосы, как немой крик боли. — Господи, Мэдди... — Кевин почти прошептал, и в его голосе было столько горечи, что даже она замерла на миг. Он осторожно приподнял рукав олимпийки — там тоже были синяки, аккуратные, систематичные. Не случайные. — Отпусти меня! — прошипела она, в панике ударяя его ногой в колено. Он даже не шелохнулся. Только крепче прижал её к себе, как будто пытался защитить, словно сам был её единственным щитом от мира. — Дэй, отпусти! Он чуть ослабил объятия, и она отпрянула, но он всё ещё держал её руки, и она не могла сбежать. — Что с тобой? Как ты смеешь подходить ко мне после всего?! — Нам нужно поговорить, — голос его был ровным, но в нём звучало столько сдержанной боли, что даже стены будто притихли. — Поговори со своим папочкой, — выплюнула она с яростью. — А меня можешь даже не трогать! Ты противен мне, Дэй! Кевин сглотнул, но не отпустил. — Ты говоришь это потому что… — Потому что я ненавижу тебя, Кевин! — крик её отдался в пустом коридоре. — Потому что всё, что у меня было, ты забрал. И оставил меня здесь. Здесь! С Рико! Ты хоть знаешь, что со мной было?! Я ненавижу тебя, потому что сколько бы раз я ни пыталась, я всё ещё не могу... не могу тебя забыть! Слёзы стояли у неё в глазах, но она их не вытерла. Она вырвалась из его рук и развернулась к нему спиной. На её олимпийке горел тот самый номер — "2". Его номер. — Не смей ко мне приближаться, Дэй, — тихо прошептала она, не оборачиваясь. — Просто  уйди. — Стой! — выкрикнул он. — Прежде чем ты уйдёшь… Просто позволь мне сказать одно. Только одно предложение. Она замерла, но не повернулась. — Думаешь, это что-то изменит? — голос её дрожал. — Даже если нет… Я просто… — он выдохнул, — я просто люблю тебя, Мэдди. С этими словами он прошёл мимо неё, не касаясь, не задерживаясь. Он ушёл в сторону зоны Лисов, а она осталась стоять в одиночестве. Как статуя. Мэддисон стояла, широко раскрыв глаза, губы её дрожали, в глазах погасший карий огонь пытался вспыхнуть вновь — слабый, растерянный. Она не верила. Или не хотела верить. Потому что эти слова, эти три простых слова, прозвучали как всё, чего она так давно ждала… и так боялась услышать. *** Вся арена Эвермора гудела. Свет был ярким, трибуны забиты до отказа, флаги Лисов и Воронов развевались в воздухе. Финал. Финал, которого все ждали. Рико стоял у самого края поля, на три четверти в тени, внимательно следя за каждым движением соперников. Он был расслаблен снаружи, но внутри всё кипело — особенно когда он увидел, как Кевин снял шлем и повернул голову в профиль. Татуировки. Той самой татуировки "2", которая символизировала подчинение, командную клятву, его власть, больше не было. Поверх неё теперь красовалась фигура чёрного ферзя — символ силы, шахматной стратегии и независимости. Символ, который плевал в лицо прошлому. Рико нахмурился, губы его дёрнулись, но он быстро выровнялся. Он не мог позволить себе вспышку на публике. Камеры, зрители, федерация. Всё должно было быть безупречно. Он знал это. — Вот ты как, Дэй, — прошипел он себе под нос, стискивая зубы так, что скулы заострились. — Поиграем по-настоящему. Когда команды вышли на поле, трибуны взревели. Лисы шли уверенно, в чёткой линии, в своих ярко-оранжевых формах. Напротив им — Вороны. Чёрные, как тени. И посреди них — Мэддисон Блэй,  опирающаяся на клюшку так небрежно, словно ей было всё равно. Но не было. Это было вызовом. Она стояла ближе к центру, её взгляд тут же встретился с глазами Нила. Холодный, уверенный. Она подняла шлем, оголив лицо, и прищурилась: — Боишься? — с лёгкой ухмылкой, в голосе ни тени сомнения. — А ты? — Вас? Смешно. Нил усмехнулся. Старая Мэдди так бы не ответила. Эта — была льдом. Мы изменились, как и ты, — подумал он. — Если бы вы менялись как я, то я бы задумалась о страхе. Но вряд ли ваша кучка придурков на такое способна, — голос её был острым, как лезвие. Она будто видела его насквозь, высмеивала. Но за этой бравадой чувствовалась боль. Настоящая. Он опустил взгляд, не сдержав ехидной полуулыбки. — Для чего лосины? Всё также, чтобы не фоткали исподтишка? Или чтобы скрыть синяки? Мэдди закатила глаза и фыркнула, вставая прямо: — Чтобы такой придурок, как ты, спросил. Секунда тишины между ними — и она отвернулась, будто между ними никогда ничего не было. — Удачи, Мэдс, — сказал он уже ей в спину. Она не ответила. Первый тайм был для Лисов настоящей пыткой. Не матч — ловушка. Каждое их движение было будто сковано невидимыми путами. Они тренировались неделями, были готовы физически, тактически… но не морально. Мэддисон Блэй — бывшая подруга, товарищ, их "солнечная" Мэдди, стояла теперь по другую сторону поля. И она больше не была той, кого они помнили. Она двигалась иначе. Хищно, отточенно, почти грациозно. Улыбалась редко, а если и улыбалась — с тем самым холодком, от которого по спине бежали мурашки. Она играла не как соперник — как тень прошлого, ставшая настоящим кошмаром. Каждый раз, когда она прорывалась сквозь оборону, Лисы не реагировали вовремя. Кто-то замедлялся на полсекунды. Кто-то колебался, глядя ей в глаза. Нил дернулся, было, преградить ей путь — но замер. Она проскользнула мимо него легко, будто знала каждый его шаг заранее. Аарон и Ники старались держать фокус, но каждый раз, когда она прорывалась с мячом, они будто на секунду застывали. Они не видели в ней игрока. Они всё ещё искали ту самую — девочку, что смеялась в раздевалке, таскала их за уши и ночами делилась глупыми теориями заговора. Но этой девочки больше не было. — ЧТО ВЫ ДЕЛАЕТЕ?! — гремел голос тренера Ваймака с бровки. — Это не дружеская игра! Соберитесь! Кевин тоже кричал, как заведённый, его лицо пылало от ярости: — Играйте! Она не ваш друг — она враг! Но слова отскакивали от них, как мяч от шлема. Нил был напряжён до предела. Он видел, как она поднимает шлем, бросает ему взгляд — короткий, равнодушный. И исчезает снова, скользя по полю, как будто это её сцена. Ники пару раз оступился, даже не попытавшись сделать подкат. Он смотрел ей вслед с чем-то вроде боли, смешанной с обидой. Аарон же просто дышал тяжело, будто каждая секунда на поле — борьба не с ней, а с самим собой. Публика кричала. Вороны торжествовали. Мэддисон сбрасывала передачу за передачей, будто знала слабые точки Лисов. И знала, конечно. Она ведь раньше была частью их. Но теперь была частью другого мира. Лисы вошли в раздевалку в гробовой тишине. Никто не мог смотреть друг на друга. Все понимали, что происходит, но никто не хотел это озвучивать. — Это пиздец, — процедил Аарон, отбрасывая ракетку в угол. Дэн молча провела рукой по лицу, а Мэтт опустил голову, сцепив пальцы в замок. Нил только молчал. Всё, что он видел перед собой — это её взгляд. Тот самый, который он поймал в середине матча. Мгновение, когда на её лице мелькнула боль, но тут же исчезла по щелчку Рико. — Вы все — сраные идиоты! Голос Ваймака пронзил тишину, как нож. Все обернулись. Тренер стоял, сложив руки на груди, и его взгляд прожигал каждого из них. — Вы пришли сюда, чтобы выиграть матч или чтобы посострадать ей?! — прорычал он. Кевин скрипнул зубами, но не ответил. — Вы теряете моменты, делаете дерьмовые передачи и пропускаете удары! — Ваймак сверлил их взглядом. — Потому что не можете закрыть своё ебаное чувство! — Это не просто чувство, — возразила Дэн. — Это Мэдди, чёрт возьми! — Нет! — рявкнул он. — Мэдди больше нет! Она — их игрок! Она — Ворон! Пока вы цепляетесь за неё, вы проигрываете этому засранцу Рико! — Мы не можем просто забыть! — вспылил Мэтт. — Может, и не можете, но придётся. — Голос Ваймака стал жёстче. — Сейчас она — ваш враг. Закройте эмоции. Играйте, как должны. Все молчали. — Либо вы запираете эту часть себя сейчас, либо валите нахрен с поля и отдайте Рико победу! Тишина. — Вперёд, Лисы. — Он махнул рукой на выход. И они вышли. Арена ревела. До начала второго тайма оставались секунды. Свет прожекторов медленно фокусировался на выходе из тоннеля. Лисы уже стояли на поле, готовые к возвращению. Напряжение висело в воздухе, как натянутая струна. И тут появился он. Кевин Дэй. Он шёл ровно, ни капли колебания. В полной экипировке, с холодным, сосредоточенным лицом. Но было одно «но». Клюшка в левой руке. Секунда — и вся арена взорвалась. Толпа поднялась на ноги, трибуны затряслись от криков. Люди кричали, визжали, обнимались, как будто сами стали свидетелями чуда. После всех травм, всех операций, боли, отчаяния — величайший Кевин Дэй снова держал клюшку в своей левой руке. — ДАААААА!!! — рев стадиона был почти физически ощутим. Лисы замерли — даже Нил непроизвольно вскинул подбородок, сжав зубы от восторга. Это был их знак. Их легенда вернулась. Не просто как тренер. Как игрок. А вот Мэддисон Блэй... она словно превратилась в вулкан в момент пробуждения. — Он просто хочет показать, что выше нас. Опять, как всегда, — выдал он сквозь зубы. — Но не в этот раз. Мэдди в этот момент сжала рукоятку клюшки так сильно, что костяшки побелели. Она не могла дышать ровно. Гнев бился в груди вместе с сердцем. Кевин не посмотрел ни на неё, ни на Рико. Он просто встал на центр. И поднял взгляд вперёд. В этот момент всё стало ясно: это был не просто матч. Это был вызов. И он принял его. После перерыва Лисы стали играть иначе.  Жёстче. Холоднее. Они забыли, кто против них. Теперь они не медлили. Они не щадили. Когда Мэдди снова оказалась на их пути, никто больше не остановился. И Нил в первую очередь. В момент, когда она прорывалась к воротам, он подрезал её, ударив плечом. Она потеряла баланс, упала, скользя по полу. Судья поднял жёлтую карточку, и в зале послышались недовольные возгласы. Мэдди медленно поднялась, потирая плечо. И впервые за весь матч на её лице появилась не пустота. А усмешка. — На выход, Джостен, — хрипло произнесла она. Нил тяжело дышал, всё ещё чувствуя её вес на себе, но не мог отвести взгляда от её глаз. Рико стоял в стороне и ухмылялся. Кевин стиснул зубы. Лисы замерли. Но Нил… Нил улыбнулся в ответ. На грани — Ты хотя бы понимаешь, что он с тобой сделал? — голос Аарона был холоден, даже сквозь дыхание, сбитое от бега. Мэдди резко обернулась, крепче сжимая ракетку. — Закрой рот, Миньярд, — процедила она. — Он убил тебя, — продолжил Аарон, игнорируя её тон. — Медленно. И ты позволила. Мэдди стиснула зубы. В глазах полыхнул огонь, она резко сделала шаг в его сторону, но тут же почувствовала руку на своём запястье. — Не вздумай, Мэдди , — ровно произнёс Рико, крепче сжимая её руку. Её дыхание сбилось, но она не ответила. Просто сжала кулаки, удерживая злость внутри. Аарон смотрел на них с кривой усмешкой. — Хорошая девочка, — кивнул он. — Теперь даже лаять без команды не можешь. Мэдди рванулась вперёд, но Рико плавно, едва заметным движением, сжал её руку чуть сильнее. — Достаточно, — спокойно произнёс он. И она остановилась. Кевин смотрел на эту сцену, чувствуя, как что-то медленно, но уверенно рушится внутри него. Её тело напряглось, но она не спорила. Не отбросила его руку, не послала его к чёрту, не сделала того, что сделала бы раньше. Она просто стояла. Рико разжал пальцы и, удовлетворённо улыбнувшись, снова сосредоточился на игре. — Что? — Мэдди почувствовала взгляд Кевина и резко обернулась. — Ты. Слушаешься. Его, — медленно, с отвращением произнёс он. — Это спорт, Дэй, — её голос был холоден. — Здесь побеждают те, кто умеет следовать правилам. — Это не спорт, это клетка. — Кевин стиснул зубы. Она на секунду прищурилась, затем бросила короткий взгляд на судью и усмехнулась. — Тогда почему ты так долго пытался в неё вернуться? Кевин резко напрягся, но прежде чем он успел что-то сказать, судья дал свисток. — Обмен, — объявили с трибуны. Мэдди и Кевин встретились взглядами. — Меняемся, — усмехнулась она. Теперь она была против Кевина. А Нил — против Рико. Разрушенные рамки Кевин думал, что ему будет плевать. Думал, что сможет играть против неё так же, как против любого другого игрока. Но когда она рванула в атаку, его тело замерло на мгновение дольше, чем должно было. Ровно настолько, чтобы дать ей пройти. Она не смотрела на него, не колебалась. Её движения были чёткими, резкими, словно она даже не сомневалась, что он не сможет её остановить. Его пальцы сжали ракетку, и он сделал шаг вперёд. — Ну же, Дэй, — её голос был полон насмешки. — Покажи мне, чему ты меня учил. Он ударил. Она уклонилась. И на этот раз, когда её взгляд встретился с его, он увидел в её глазах только азарт. Без сожаления. Без боли. Только чистая жажда победы. И впервые за долгое время Кевин почувствовал настоящий страх. Не за неё. За себя. Счёт был равным. Последние секунды. Толпа стояла. Все — на ногах. Гул был таким громким, что казалось, стадион дрожит от напряжения. Всё сводилось к этому — к одному последнему рывку, одному последнему шансу. Кевин получил передачу. Ловко, точно, будто был в своей стихии. Он рванул по флангу, мимо одного, второго — прямо к воротам. И там — она. Мэддисон Блэй. Она стояла прямо перед ним. Последняя линия. Всё замедлилось. Их взгляды встретились. Кевин — сдержанно сосредоточенный. Мэдди — на секунду… потерялась. В её глазах мелькнуло всё: то лето, тренировки, как он держал её ладонь, как они смеялись ночью под окнами общежития, как он обещал быть рядом… и как ушёл. Он сблизился, и она должна была перехватить. ДОЛЖНА. Но она не сделала ничего. Ни шага. Ни удара. Она просто замерла. Его клюшка проскользнула рядом, и мяч полетел точно в угол ворот. ГОЛ. Толпа рванула в крик, как вспышка. Ор, фейерверки эмоций, кто-то упал на трибунах от волнения. Лисы бросились друг к другу — Кевина почти снесли с ног. Но он… он не радовался. Он стоял, растерянный, вглядываясь в Мэдди. Она не ушла сразу. Просто смотрела на него. И всё в её взгляде было — отчаяние, злость, нежность, усталость. Слишком много всего, чтобы выразить словами. А потом — она отвернулась. И пошла прочь, не дожидаясь свистка. Он всё ещё стоял на месте, окружённый криками и объятиями, как будто весь мир радовался — кроме него. Потому что он понял: она не проиграла. Она просто дала ему победить. А это — не было победой вовсе. Раздевалка захлопнулась за её спиной. Мэддисон рухнула на скамейку и, не снимая шлем, уткнулась в руки. Всё внутри горело. Грудь сжимала паника, как будто она тонула, а воздух — глухой и вязкий, как вода. Она позволила ему победить. И хуже — она хотела этого. — Я предатель, я сдалась… — шептала она, слова сбивались, срывались на хрип. — Ненавижу… себя… ненавижу… Она начала сдирать перчатки с рук, потом резко рванула манжету формы — ногти вцепились в кожу. Царапина. Ещё. Сильнее. Всё сильнее. Руки тряслись, кровь пошла тонкими линиями. — Слабая… тупая… тварь! — закричала она, вскакивая и ударяя кулаком по стене. — Зачем я это сделала?! Зачем я опять выбрала его?! Она сползла на пол, забившись в угол между скамейкой и шкафчиком. Обняла себя, качаясь взад-вперёд. Слёзы уже не текли — она рыдала, захлёбываясь, всхлипывая как ребёнок, но это были не слёзы боли — это было выгорание, крик всего, что копилось внутри месяцами. Дверь распахнулась. Кто-то позвал её по имени, и тут же вбежали врачи команды. Один — высокий, с носилкой, второй — с медицинским чемоданом. — Мэддисон! Сядь, успокойся, ты слышишь меня? — врач опустился рядом, пытаясь мягко дотронуться. — Не трогай меня! Не трогайте! — она отбивалась, плакала, ногами отталкивала всё, что приближалось. — У неё шок. Мы колем успокоительное. Быстро! — скомандовал второй. Победный крик Лисов ещё звенел в воздухе. Объятия, прыжки, смех — всё смешалось в одном бурном вихре. Кевин стоял в центре поля, тяжело дыша, глядя в пустое пространство. Его руки дрожали — от напряжения, от холода… или от того взгляда, который он успел перехватить у неё в последнюю секунду. В этот момент из коридора раздался оглушительный крик. Сначала никто не понял. Звук был нечёткий, рваный — как будто что-то упало. Потом — ещё крик. Не боли. Ужаса. Животного, пронзительного, такого, что замерли даже самые заядлые болельщики. Лисы замолкли. Кевин резко обернулся. — Что это? — спросил кто-то. — Это со стороны Воронов. Раздевалку Воронов перекрыли.  Два охранника держали дверь, не впуская игроков. Врачи уже были внутри. Кто-то из персонала Воронов, побледнев, держался за лоб, дрожащими руками пытаясь объяснить ситуацию кому-то по рации. Внутри, за закрытой дверью, Мэддисон кричала. Звук стекла — как будто разбили бутылку или зеркало. Металл. Что-то тяжёлое упало. — Она вся в крови, — прошептал кто-то из персонала. — Она себе руки разодрала. Царапины, порезы, как будто... как будто хотела себя разорвать. — Уберите её от меня! Я САМА! Я НЕ ХОЧУ!  — продолжала она, голос срывался на визг. Врачи пытались добраться до неё, но каждый раз, как только кто-то приближался — она бросалась в истерике, царапалась, кричала, отбивалась. Слова её стали невнятными, рваными, как дыхание перед обмороком. Один из охранников не выдержал — оттолкнул врача и бросился за помощью. И именно в этот момент, стоя в коридоре, где двери ещё не закрылись до конца, Ники услышал её голос. Он побледнел. — Это…Мэдди. Все Лисы разом замерли. С победных лиц начала спадать радость. — Кевин… — тихо выдохнул Нил. — Ты слышал?.. Но Кевин уже пошёл. Не бегом. Тихо.  Сдержанно. Лицо каменное. Только в глазах — пустота, как будто внутри него рухнуло что-то важное. Он остановился перед охраной, посмотрел им в глаза и произнёс: — Пустите. Но пока не пускали никого. Внутри, за стеной, Мэддисон теряла себя, кусок за куском. И если кто-то не остановит это сейчас — она больше не вернётся Кевин не обращал внимания на слова охраны. Он не видел их. Всё вокруг словно было затуманено. Лишь один единственный звук — её крики — гулко отдавался в его голове, сливаясь с биением собственного сердца. Он не знал, как долго стоял, но вдруг шагнул вперёд, сбив плечом одного из охранников, который попытался его остановить. Второй тоже сделал попытку, но Кевин был быстрее — его рука сжала дверную ручку, и он резко дернул её на себя.  Дверь открылась. Комната была погружена в полумрак. Тусклый свет от лампы на потолке выхватывал из темноты только самые яркие детали: кривые отражения в зеркале, кровь на белом полу, разбитые стеклянные осколки, разбросанные вокруг. И она. Мэддисон. Склонившаяся над собой, её плечи содрогались от рыданий, руки в крови, в порезах, словно она пыталась вырвать из себя что-то невидимое. Кевин застыл на месте. Он не знал, что делать. Его мысли распадались на куски, а единственное, что оставалось — это её. Его глаза находили её в этом хаосе, как искры в ночи.  — Мэдди... — произнёс он слабо, но тот момент, как только её имя сорвалось с его губ, она повернулась. Её глаза были огромные, почти безумные, пустые. Она не узнавала его, не видела в нем того, кого раньше любила. Всё, что осталось в её взгляде, — это ярость и безнадёжность.  — УЙДИ! — она крикнула так, что его сердце сжалось. — НЕ ПРИКАСАЙСЯ! ТЫ НЕ МОЖЕШЬ!  Кевин шагнул вперёд, не в силах отступить. Он не знал, что произойдёт, но не мог просто уйти. Она была в его руках, она всегда была его, даже если она не осознавала этого.  — Мэдди, послушай меня. Это не ты. Ты можешь... Ты можешь выйти отсюда, ты не одна. Мы вместе, ты знаешь, что это не конец. Ты не должна... — его голос едва держался, как будто сам он не верил в то, что говорил. Она взглянула на него, и её взгляд был полон страха и дикой боли. Вдруг она подняла руку, дрожащую и порезанную, и направила её на него.  — Ты не знаешь! Ты не знаешь, что ты сделал! Ты всё разрушил! Я... я не могу это исправить! Ты не понимаешь... — её слова снова стали невнятными, а голос срывался, как будто она хотела вырваться, но не могла. Кевин застыл, но не отошёл. Он мог чувствовать её боль, её отчаяние, и был готов принять её, несмотря ни на что.  — Мэдди, я знаю... — он сказал тихо, подходя всё ближе. — Ты не виновата. Это не твоя вина. Я здесь. Я не уйду. Она не ответила. Она снова схватилась за стеклянные осколки, пытаясь порезать себя. Кевин уже не мог стоять в стороне. Он ринулся к ней, срывая осколки из её рук и обхватывая её руками, несмотря на её сопротивление.  — Мэдди, всё будет хорошо. Ты в безопасности. Ты не одна. Ты не одна, понялa? — он прошептал это, пытаясь убедить её, но в его голосе слышалась слабость, страх. Всё вокруг казалось вдруг таким хрупким. Мэдди замерла, её тело перестало биться в отчаянных попытках вырваться. Она только едва слышно прошептала:  — Ты... Ты не можешь меня спасти. Но Кевин не слушал её. Он продолжал держать её, крепко, как никогда прежде. И в этот момент он знал, что всё, что осталось — это быть с ней. Время остановилось. Всё исчезло. Только она и он. Расширь эту сцену ,пусть Кевин будет кричать ,чтобы все убирались , пусть у Мэдди будет в разы сильнее истерика. Кевин не ощущал ни времени, ни пространства. Всё вокруг расплывалось, теряло четкие контуры, и оставался только этот единственный, пронзающий крик, который вырывался из горла Мэддисон. Он не знал, сколько времени прошло с тех пор, как он вошёл, но ей было невыносимо больно, а ему — невыносимо страшно. Сердце бешено колотилось в груди, и было единственное желание — остановить этот кошмар. — Мэдди, послушай меня! — его голос рвался на части, когда он снова попытался подойти к ней. Он был как одержимый, стремился добраться до неё, несмотря на её отчаянные протесты. — Всё будет хорошо, я тебе обещаю! Ты не одна, ты слышишь? Я не позволю тебе уйти! Она снова взметнулась, её тело было словно в агонии, как если бы она пыталась вырваться из его рук, убежать от самой себя. Она вырывалась из его объятий с таким отчаянием, что Кевин почувствовал, как её руки бьют по его груди, а её лицо, искажённое ужасом, было полным боли и страха. — УЙДИ! УЙДИ! — её голос сорвался в такой истеричный крик, что Кевин почувствовал, как его душит напряжение. — НЕ ПРИКАСАЙСЯ КО МНЕ! НЕ ТРОГАЙ МЕНЯ! Он не знал, что делать. Всё, что он мог, это держать её крепко, не позволяя ей разрушить саму себя. Он ощущал, как её тело дрожит, как она из последних сил пытается освободиться, и в каждом её движении было больше отчаяния, чем в тысяче слов. Кевин взглянул на охранников, которые, явно не зная, что делать, стояли в дверях, и его взгляд стал таким холодным, что они почти непроизвольно шагнули назад. — Убирайтесь! — рявкнул Кевин, голос его был настолько яростным, что они не осмелились даже попытаться возразить. — ВСЕ! Уберите отсюда всех! НЕТ НИКАКИХ ВРАЧЕЙ! УЙДИТЕ!!! Он не понимал, что происходит, но был уверен только в одном — сейчас никто не должен быть рядом с ней. Никто не должен мешать ему сделать хоть что-то. Всё это время он стоял и думал, что может спасти её, но, глядя на её состояние, не был уверен даже в себе. Он знал только одно: если он сейчас не будет с ней, если он отступит, она просто уйдёт. И он не мог позволить этому случиться. Врачи, охранники, весь персонал неуверенно начали отступать. Не сдерживая шагов, они уходили, понимая, что у Кевина не было ни сил, ни желания их слушать. Когда дверь наконец закрылась за ними, комната погрузилась в тишину, и остались только они — он и она. Мэддисон снова оттолкнула его руками, и в этот момент её истерика вышла на новый уровень. Она не просто пыталась вырваться — она была в настоящем безумии. Крики, слова, которые не имели смысла, искажённые и громкие, вырывались из её горла, её тело било в судорогах, как если бы она пыталась вырвать из себя что-то ужасное, скрытое, что-то, что мучило её. — Я не могу! Я не могу! Ты не понимаешь! — её голос дрожал, истерический, почти не человеческий. — Я не могу это исправить! Я не могу!!! Кевин прижался к ней ещё сильнее, несмотря на её удары, её яростные попытки вырваться. Он не знал, как ей помочь, но понимал, что единственное, что он может сделать — это не отпустить. Он не мог позволить ей погрузиться в эту тьму одна. Всё, что оставалось — это быть рядом. — Мэдди! Мэдди, успокойся! Всё будет хорошо! — его слова превращались в нечто большее, чем просто фразы. Это было клятвой, клятвой, которую он даёт ей, и себе. Она продолжала рваться, её руки вновь попытались схватить осколки стекла, но Кевин мгновенно перехватил их. Он сжал её запястья в своих руках, не давая ей причинить себе вред. Она пыталась вырваться, но теперь он уже был готов отдать последнее, чтобы только удержать её. — Мэдди, ты не одна! Я с тобой! — он снова прошептал это, уже не пытаясь найти смысл в её словах. Просто говорил, потому что должен был. Потому что не мог просто стоять в стороне. В её глазах всё ещё был хаос, но что-то в его голосе, в том, как он держал её, как он не отпускал, начинало снимать с неё напряжение. Её дыхание становилось чуть более ровным, хотя она всё ещё была далека от того, чтобы успокоиться. Он почувствовал, как её тело стало чуть более расслабленным, как волны паники начали отступать. Он понял, что успокоительное начало действовать. — Всё будет хорошо... Всё будет... — его голос стал тихим, умоляющим. Она замерла, её глаза закрыло вуалью тумана, и её тело перестало бороться. В её руках больше не было силы. Она как будто осела, но всё равно оставалась в его объятиях. Когда её глаза закрылись, Кевин чувствовал, как её дыхание стало ровным, глубоким. Она потеряла сознание. Он подхватил её, прижимая к себе. Её маленькое, слабое тело оказалось в его руках, и он инстинктивно сжал её крепче, не отпуская, как если бы она могла исчезнуть прямо сейчас. Её лицо было таким хрупким, уязвимым в этом состоянии, и Кевин почувствовал, как его сердце сжалось. Всё, что он мог — это держать её крепко, и, несмотря на всю боль, которую она принесла себе, он знал, что сделает всё, чтобы вернуть её. — Ты не одна, Мэдди, — тихо прошептал он, чувствуя, как её вес полностью ложится на него. — Я не дам тебе уйти.  Всё будет хорошо. *** Восточная башня. Её ноги едва держали её на поверхности. Мэдди шагнула внутрь с таким ощущением, будто сама Земля отняла у неё опору. Хозяин уже ждал. Она не могла понять, почему пол кажется таким чужим, таким ненастоящим. В её голове было всего два слова, которые терзали её, прокачивались в голове снова и снова: "почему?" и "куда?". Потом её взгляд невольно опустился вниз. Белые кроссовки стали красными. Она не могла дышать. Кровь. Кровь повсюду. Она чувствовала, как её тело трясётся, но это было похоже на что-то далёкое, как будто её душа уже где-то далеко, а она осталась только оболочкой, лишённой всего — силы, воли, контроля. Она резко подняла глаза, и в тот момент её взгляд упал на диван. Рико. Он был мёртв. Грудь не поднималась. Глаза были широко раскрыты, но они уже не смотрели. Он больше не существовал. Её сердце забилось в панике, в голове только одно — "Рико". А потом её желудок сжался в комок, и боль, настоящая, физическая боль, отрывалась от её груди, так что она едва сдерживалась от рвоты. Она шагнула назад, не в силах вынести этого, но вдруг она почувствовала холод. Страх. На стене стоял Нил. Он был таким белым, будто только что выбрался из могилы. Его взгляд был устремлён на Ичиро, который сидел за столом, как тёмная фигура, олицетворяющая смерть. Мэдди застыла, не в силах двинуться. Она даже не понимала, что происходит. Почему всё стало таким чуждым и чуждым? И вот, Ичиро, наконец, поднял взгляд, и его холодные, чёрные глаза встретились с её. — Хозяин… — только и смогла выдохнуть она, её голос был едва слышен, как шёпот. Словно всё внутри неё исчезло. — Простите… простите… простите... Он поднялся медленно, словно всё происходящее было лишь частью его игры, наблюдением за её падением. — Я бы простил, но наказал, Блэй, — сказал Ичиро, его голос был как сталь, скользя по её коже. — Не посмотрел бы на возраст. Мэдди ощутила, как её внутренности сжались, и она не могла найти в себе силы сделать шаг назад. Просто стояла, как застывшая фигура, её руки дрожали, как и её тело. И каждый мускул, каждый нерв внутри неё кричал от боли и страха. — Но тебе повезло, — продолжил он, не торопясь. — Теперь твоя жизнь в руках этого человека. Мэдди не могла понять, что происходит. Её взгляд потянулся к углу комнаты. И вот он. Стюард Хэтфорд. Мужчина с холодным взглядом, как и сам Ичиро. И Мэдди почувствовала, как её сердце ушло в пятки. Она знала, что значит быть чьей-то собственностью, но это... Это было другим. Это было другим до невозможности. Нил, всё это время стоявший в углу, и так белый, что казался мраморным, обернулся, его глаза были полны боли, но он молчал. Мэдди почувствовала, как её дыхание стало судорожным. — Ты будешь делать то, что он скажет, — сказал Ичиро, и её сердце замерло. Стюард Хэтфорд стоял, словно статуя, не двигаясь, его глаза не оставляли её. Он был, как камень. Холодный. Безжалостный. Она снова почувствовала, как её тело сжалось от страха. Она могла слышать лишь стук собственного сердца и своё истерическое дыхание, которое превращалось в рёв в её груди. — Зачем…? — её голос дрожал, не в силах выдать больше, чем слабый шёпот. Ичиро усмехнулся, и эта усмешка казалась ей ещё страшнее, чем его взгляд. — В знак благодарности, — его голос стал холодным и дерзким, как лед. — За прекрасную игру, за послушание и красивое личико… И за то, что ты в конце концов оказалась слишком слабой, чтобы остановить Кевина Дэя. Её пальцы сжались в кулаки, но ничего не выходило. Она чувствовала, как её пальцы начинают терять ощущение, будто она не могла больше контролировать собственное тело. — Ты позволила им победить. Мэдди сжала зубы, но слова Ичиро всё равно звучали как приговор. — Я не... — Тебе повезло, Блэй, — Ичиро произнёс это с таким спокойствием, что Мэдди  почувствовала, как её мир рушится вокруг. — Ты могла бы закончить так же, как Рико. Мэдди почувствовала, как её желудок скрутило в тугой узел. Её дыхание становилось всё более тяжёлым. Это было слишком. Всё было слишком. — Но теперь ты его проблема, — добавил Ичиро, указывая на Стюарда. Её взгляд скользнул на Стюарда. Его глаза не сдвигались с неё, и, несмотря на его холод, она могла почувствовать в его взгляде нечто ещё более страшное. Он был тем, кто её забрал. И в тот момент, когда она подняла глаза, он произнёс свои слова, и она почувствовала, как её сердце сжалось от предчувствия. — Если хочешь жить, — его голос был тихим, но смертельно серьёзным. — Идём. Её тело сопротивлялось, но сил не было. Она не могла больше бороться. Всё внутри неё кричало, чтобы остановиться, чтобы не идти, чтобы не сдаваться, но... но она уже была в клетке. В этот момент раздался голос Нила. Её взгляд метнулся к нему, но она не могла ответить. Она чувствовала, как её сердце разрывается. — Что с ней будет? Ичиро перевёл на Нила взгляд, и его лицо стало таким холодным, что Мэдди почувствовала, как её кровь стынет в жилах. — Это уже не твоя забота, — его голос звучал как приговор. Нил ещё раз посмотрел на Мэдди, но его лицо было тусклым, как если бы часть его тоже умирала. Он не мог помочь. Он знал, что не мог. — Мэдди, — его голос был тихим, но она не могла ответить. Она только посмотрела на него, избегая его взгляда. Её глаза были пустыми. Всё внутри неё давно разрушилось. И она не могла вернуть того, что потеряла. — Иди. И он ушёл. Мэдди оставалась стоять в тишине, слушая его шаги, которые уносились прочь. И в этот момент её тело буквально не могло удержать себя. Её руки дрожали. Слёзы снова наполнили её глаза, но они были уже пустыми. Уже не было боли, не было ничего. Только пустота. И тогда холодные пальцы Стюарда коснулись её подбородка. — Посмотрим, что из тебя можно сделать, — произнёс он, и она почувствовала, как её сердце сжалось от предчувствия.