IV

       I sat alone, in bed till the morning

I'm crying, "They're coming for me"

And I tried to hold these secrets inside me

My mind's like a deadly disease*

Control — Halsey.

      Закатные лучи солнца заливали комнату, пробиваясь сквозь большие, безупречно чистые окна. В кабинете психиатра было светло, почти стерильно. Линолеум, имитирующий деревянный узор, белые стены и молочного цвета пушистый ковёр, заглушающий шаги. На стенах несколько постеров о когнитивной терапии, стандартных, словно обязанных быть здесь больше для вида, чем для реальной пользы. Небольшую арку за столом украшал ряд аккуратно развешанных дипломов и грамот. Подтверждение квалификации, список достижений — все они казались скорее фоном, чем предметом гордости. Владелица, похоже, не придавала им особого значения, но взгляд каждого, кто заходил сюда, невольно цеплялся за аккуратные рамки, как за напоминания о том, что перед ними сидит профессионал.       В углу стоял шкаф, забитый папками, а на столе — идеально сложенные стопки бумаг и канцелярия. Два кресла перед столом. Между Грейс и мисс Лэйбл не меньше полутора метров. Когда-то это расстояние казалось девушке ощутимым. Почти символичным, подчёркивающим невидимую преграду между врачом и пациентом, их неизменную отдалённость. Сейчас же Кларк не обращала на это внимания. Она аккуратно провела ладонями по подлокотникам кресла. Холодный кожзам чуть лип к пальцам.       — Ты выглядишь иначе.        — Это хорошо или плохо?       — Пока не знаю, — честно ответила женщина, чиркнув ручкой. — Но ты действительно другая. Обычно по тебе видно, что ты измотана.       Блондинка кивнула, будто соглашаясь, но выражение её лица оставалось спокойным, почти беспечным.       — Знаю. Просто в этот раз всё иначе.       — Иначе?        Пауза. Грейс лениво повела плечами, задумчиво разглядывая узоры на мягком ковре под ногами. Недавно выпитая банка RedBull ещё не дала должного эффекта, и девушка всё сильнее заваливалась на мягкий диванчик.        — Я чувствую себя спокойно. Впервые за долгое время, — в голосе не было ни напряжения, ни сомнений.        — Что-то произошло?       — Не совсем, — зеленоглазая посмотрела на неё почти весело. — Скорее не произошло.        Психиатр перекинула ногу на ногу, аккуратно разглаживая складки на бежевых брюках. В её взгляде смешались интерес и едва заметное сомнение. Грейс Кларк никогда не была лёгкой пациенткой — слишком глубоко в ней засел этот спутанный клубок тревог, слишком прочно страхи вросли в сознание. Она годами держалась за них, цеплялась, увязала всё сильнее, и потому любые попытки пробиться сквозь этот панцирь разбивались о её недоверие, замкнутость и вечную внутреннюю борьбу. Сложность работы с ней заключалась не в классической апатии, а в том, что её депрессия носила многофункциональный характер. Грейс не пряталась от мира, не проводила дни, уставившись в пустоту — наоборот, она продолжала жить, ходить на занятия, поддерживать дружбу и делать всё, что от неё требовалось. Она существовала в постоянном движении, и потому окружающие редко видели в ней проблему. Но мисс Лэйбл знала, насколько изнуряющим был этот процесс. Как каждое действие давалось через силу, как улыбки были выученными, а мысли раз за разом возвращались к теме самоубийства. Вся энергия была одолженной.        Подбор медикаментов занял долгие месяцы, смену за сменой, один препарат за другим, и каждый из них словно подчёркивал её внутреннюю неустойчивость. Сертралин вызвал тошноту и бессонницу, настолько изнуряющие, что Кларк почти не вставала с кровати. Пароксетин превратил её в едва соображающую куклу: мысли вязли, реакции замедлились, она едва могла формулировать связные предложения. Ламотриджин пришлось отменить, потому что у неё не было «классического биполярного расстройства», а значит, он мог скорее навредить, чем помочь. И вот теперь, после шести месяцев флуоксетина, она впервые не начала сеанс с «Мысли о самоубийстве никуда не делись, я уже не знаю, что делать». Разве это не успех?       — Тебе стало легче, — произнесла женщина, чуть приподняв бровь. Её тон действовал успокаивающе. — От чего именно?       Грейс задумалась. Она могла бы сказать «от всего» — от боли, от воспоминаний, от бесконечного чувства вины, которое давило на грудь, не давая дышать. После того случая в ванной Клифордов что-то внутри надломилось. Будто механизм, отвечающий за угрызения совести, дал сбой. И Кларк ликовала. Впервые за долгое время она проснулась без гнетущей тяжести на плечах, без желания пустить себе пулю в лоб. Разве это не повод для радости? Конечно, до полного принятия реальности было ещё далеко, да и вряд ли оно когда-либо наступит, но, чёрт возьми, разве нельзя просто насладиться моментом? Она прекрасно понимала, что это облегчение временно, что оно скользкое, ненадёжное, как тонкий, едва застывший осенний лёд. Позже обязательно накроет и девушка вновь начнёт звать себя эгоисткой. Но сегодня всё в порядке. Правда ведь?       — Не знаю, — она слабо улыбнулась, отбивая ногой ритм заевшей песни. — Просто словно что-то щёлкнуло в голове. Я так долго цеплялась за вещи, которые… на самом деле не были настолько ужасными.        — Какие вещи? — уточняющие вопросы действовали безотказно. Мисс Лэйбл отличалась тем, что умела держать дистанцию, не давить, но при этом заставлять задуматься. Её в какой-то степени отстранённость не казалась безразличием. Скорее профессионализмом.        Слова больше не приходилось вытаскивать. Кларк спустя долгое время сама шла на контакт и жаждала открыто, насколько это вообще возможно в её случае, поведать то, что творилось у неё в голове.       — Я цеплялась за чувство вины. Но не всё, что происходит вокруг моя проблема, да? Я не несу ответственность за чужое горе, — она провела по рукаву, стряхивая невидимую пыль. — Я ничего не чувствую сейчас.        Психиатр какое-то время молчала. На фоне тишины слышалось тиканье настенных часов.       — Ты говоришь об этом так, словно это что-то хорошее.       — Разве это плохо? Я думаю, что лучше уж ничего, чем всё.        Мисс Лэйбл слегка поддалась вперёд, сплетая пальцы в замок.       — Само по себе это неплохо, но внезапное исчезновение эмоций не означает, что проблема решилась. Эмоциональное выгорание часто приходит на смену слишком сильным переживаниям, когда психика, измотанная постоянным напряжением, включает защитный механизм. Это палка о двух концах: сначала ты тонешь в эмоциях, потом их не остаётся вовсе.       Блондинка поджала губы, теребя в руках шнурочки от толстовки.        — Наша цель — не уйти в крайность, а найти баланс. Нормально, когда тебе весело. Абсолютно нормально, когда тебе грустно. Важны не только эти состояния, но и умение существовать между ними, проживать их, не впадая в апатию или хаос. Ты чувствуешь разницу?       Грейс кивнула, наконец вернув свой взгляд на психиатра.        — Я отказалась работать над проектом, — внезапно выпалила она. — И, кажется, оборвала связь с Лиамом. Он не пошёл за мной… ничего не писал все три дня.        Мисс Лэйбл сделала короткую пометку в блокноте, прежде чем спокойно уточнить:       — А ты хотела бы, чтобы он тебе писал?       — Может быть, — Кларк дёрнула головой, смахивая мешающую чёлку с лица.        — Это звучит так, будто ты сама не уверена.       — Потому что я не уверена, — она нервно передвинула ладони на колени. — Я даже не думала, что делаю.        — Ты жалеешь о своём решении?       — Нет, — слишком быстро ответила Грейс, а потом добавила тише:       — Просто не ожидала, что всё так оборвётся.       — А что ты ожидала?       Кларк вновь зажимала губы, обдумывая ответ.       — Наверное, я думала, что он попробует меня переубедить.       — Но он этого не сделал.       — Нет.       — И это тебя задело.       — Я не знаю… — девушка вздохнула, глядя в никуда. Ей вдруг стало стыдно за то, что она понятия не имела, как донести и сформулировать мысль.       — У вас с Лиамом была сильная связь?       — Достаточно.       — Ты говорила, что вы знакомы со средней школы.        — Говорила.        — То есть он был частью твоей жизни долгое время. И это естественно, что разрыв общения ощущается непривычно, — женщина постучала кончиком ручки о папку, на которой аккуратным шрифтом было выведено имя пациентки. — Ты привыкла к его присутствию, к тому, что он всегда рядом, вовлечён в общие дела. Ты рассказывала, что он крайне учтивый и заботливый. И когда такой человек отдаляется, появляется чувство потери, даже если оно не связано с конфликтом.       Ответа не последовало.        — Ты боишься, что общение не возобновится?        — Если не возобновится, то и пусть. Так, наверное, и должно быть.        — Это рациональный взгляд, но насколько он совпадает с тем, что ты чувствуешь?       Кларк вновь не знала, что сказать.       Психиатр вытащила несколько листов из папки и на мгновение задумалась, словно перебирая темы для разговора.        — У тебя были мысли о том, кто твой соулмейт?       Вопрос прозвучал буднично, но Грейс всё равно ощутила, как напряглась. Они никогда не касались этой темы — то ли по счастливой случайности, то ли потому, что Лэйбл не видела в этом смысла.       — К чему этот вопрос?       — Соулмейты связаны на глубоком эмоциональном уровне, — женщина отставила папку и поправила спавшие к носу очки. — Довольно часто родственные души могут перенимать ментальные проблемы друг у друга. Я прошлась по темам, которые мы обсуждали на приёмах, и ты никогда не рассказывала про своего соулмейта. Ты когда-нибудь задумывалась, кто это может быть?       — Никогда.       Психиатр не выглядела убеждённой.       — Ты уверена?       — Да. Даже если бы я знала, кто это, то что изменилось бы?       Женщина ненадолго задумалась, затем ответила:       — Важно не просто знать, а понимать, как это влияет на тебя. Если человек, который должен быть самым близким, приносит тебе больше тревоги, чем спокойствия, это повод задуматься.       Кларк слишком хорошо знала, кто её соулмейт. Но сказать об этом не могла. Она успела пооткровенничать на всевозможные темы, кроме этой.               Женщина украдкой глянула на часы и спокойно продолжила:        — Что же, наше время подходит к концу, — она поднялась и направилась к шкафчику. — Я выпишу тебе новый рецепт. Дозировку постепенно будем понижать. На следующем приёме посмотрим динамику. Если состояние стабилизируется, останется только выйти в ремиссию. И подумай над тем, что я сказала.

***

      Грейс вышла в коридор, чувствуя, как в висках отдаётся глухая пульсация. В клинике стоял запах антисептика с примесью чего-то сладковатого — то ли медикаментов, то ли шлейфа духов, оставленных кем-то из пациентов. Вдалеке, за стойкой регистрации, медсестра о чём-то переговаривалась с врачом, её голос звучал приглушённо, почти без интонаций.       Блондинка зашагала в сторону выхода, машинально отмечая, как подошвы кроссовок скользят по кафелю. В груди расползалось странное чувство. Ещё минуту назад она воспринимала тишину внутри как знак того, что наконец-то стало легче. Теперь это навивало тоску.        Ремиссия. Должна ли она радоваться услышанному? Ремиссия не предполагала полного выздоровления. Скорее хоть какую-то стабильность. Но разве можно говорить о выздоровлении, если реальная проблема так и не решена? Грейс давно привыкла, что состояние можно имитировать. Можно улыбаться, говорить правильные вещи, казаться здоровой. Это нужно другим: родителям, друзьям, терапевту, который вычеркнет её имя из списка пациентов с хроническими рецидивами. Им важно видеть её нормальной. Они хотят быть уверены, что она не соскользнёт обратно в пропасть. Что не сделает глупостей.       Кларк вышла на улицу и глубоко вдохнула прохладный вечерний воздух. Город утопал в сгущающихся сумерках: влажный асфальт поблёскивал отражениями неоновых вывесок, а редкие шаги прохожих разгоняли лужи кругами. Она брела без цели, не задумываясь, куда ведут её ноги. Домой возвращаться не хотелось, говорить было не с кем. Да и о чём?        Незаметно для себя она оказалась на набережной. Здесь было просторнее, чем в зажатых стенами улицах, и дышалось легче. Но даже этот воздух хранил в себе отпечаток города: едкость бензина, металла мостов и сырости каменной кладки под ногами.       Река текла лениво, тяжело, будто несла на себе тяжесть ночной тишины. В её глубине не было света. Мутная, но не от грязи, она казалась совсем чёрной. Только редкие блики фонарей дрожали на воде, скользили, ломались на ряби и исчезали без следа, словно никогда не существовали.       Временами вода вздрагивала, будто брала сбивчивый неровный вдох. Под мостом, где тьма ложилась плотнее, течение замедлялось, становилось тягучим, почти неподвижным. Казалось, если наклониться ближе, можно услышать, как река живёт: как шепчется с невидимыми потоками, как вгрызается в камни на дне, как что-то скрытое, тяжёлое ворочается в её глубинах за гранью человеческого взгляда.       Грейс подошла к перилам и машинально провела пальцами по металлу. Подушечки ощутили шероховатость — ржавчину, остатки облупившейся краски. Она сильнее сжала холодную перекладину, поддавшись вперёд.        Здесь, в одиночестве, контролировать мысли было труднее. Они сменялись одна за другой: сначала о том, что её жизнь трещит по швам, несмотря на слова окружающих о том, что всё идет к лучшему, затем — сомнение, действительно ли она хочет выздоравливать, и, наконец, воспоминание о нём. Имя всплыло в сознании внезапно, но Кларк вовсе не удивилась. Оно всегда было рядом — в уголках памяти, в промежутках между вдохами, в те моменты, когда взгляд расфокусируется, а внутри прорастает страх. Тоби.       Ночи стали для Грейс пыткой. В темноте она слышала, как бьётся её сердце, и каждый его стук напоминал о Роджерсе. Его образ, неясный и зловещий, преследовал во снах, оставляя после себя всё больше и больше шрамов, которые невозможно было заживить. Грейс чувствовала отвращение, которое не давало покоя. Это была не только неприязнь к нему — к убийце, чьё присутствие несло насилие и безысходность, — но и глубокое презрение к себе за ту слабость, которая позволяла проблеску этой темноты проникать в её нутро. Воспоминания о грубом отношении отца, унижениях и насилии, которых она стала свидетелем, заставляли девушку испытывать сопереживание. Но она понимала, что его жестокость не могла быть оправдана никакими внутренними демонами, какими бы знакомыми они ни казались.       Каждая попытка отвернуться от него оборачивалась внутренней борьбой, где жалость смешивалась с болью. Жалость, которую она ненавидела. Жалость, которую он не заслуживал.       Кларк внезапно отпрянула от перил и потянулась за телефоном. Лишний раз не раздумывая, девушка набрала нужный запрос. Странно, что прежде она не догадалась прогуглить его имя. Страница, на удивление, прогрузилась довольно быстро и перед глазами замаячили различные ссылки. Профили в «Фейсбуке», старые посты на форумах, какой-то малоизвестный блог.

Тоби Роджерс — механик из Огайо.

Тоби Роджерс — велоспортсмен-любитель.

Тоби Роджерс — участник школьной команды по баскетболу.

Тоби Роджерс — автор статьи о домашнем консервировании.

      Она прокручивала ленту всё быстрее. Никаких совпадений. Лица чужие. Жизни другие. Кто-то держит кота, кто-то — новорождённого ребёнка, а кто-то улыбается на фоне рождественской ёлки. Отлистав ещё ниже, она наткнулась на новостную статью.        Вследствие ДТП под Денвером погибла девушка-подросток.        27 сентября 2009 г., Денвер, штат Колорадо       Субботним днём на выезде с шоссе I-70, в нескольких километрах от черты города, произошла авария. По сообщению полиции Денвера, столкновение произошло около 15:20.       Согласно предварительным данным, водитель легкового автомобиля не справился с управлением во время дождя, вследствие чего машина вылетела с дороги и врезалась в дерево. В салоне находились двое — брат и сестра, жители района Хейл.       Погибшая, 18-летняя Лира Роджерс, скончалась в больнице от полученных травм. Её брат, Тоби Роджерс, находившийся на заднем сидении, был доставлен вместе с ней с травмами средней тяжести. По данным медиков, его жизни ничего не угрожает.       Полиция не обнаружила признаков алкогольного или наркотического опьянения у водителя. Считается, что основными причинами аварии стали неблагоприятные погодные условия и превышение скорости. Следствие приостановлено.       — Лира Роджерс… — вслух повторила Грейс почти шёпотом.       В памяти что-то зашевелилось. Сухой хруст веток. Фары, режущие дождь. Чей-то сдавленный плач, или крик? Она не знала, снилось ли это ей на самом деле. Всё было размыто, как сквозь запотевшее стекло.       Кларк пролистала в самый низ, нажав на ссылку с изображением. Экран на секунду осветился, прогружаясь, но изображение так и не выдал. Внезапно на дисплей капнула крупная капля, затем ещё и ещё. Грейс проморгалась, только сейчас осознав, насколько быстро сгустились тучи вокруг.        Дождь начался несмело, отдельными каплями. Вода забарабанила по перилам. Девушка тихо выругалась, раздражённо сунув телефон в карман.        Первый раскат грома эхом прошёлся по мосту. В ту же секунду дождь хлынул стеной, накрыв улицу стремительным потоком. Холодные капли били по коже, забивались в волосы, стекали за воротник. Вода хлюпала под ногами, пропитывая кроссовки. Зеленоглазая резко развернулась и побежала.       Дорогу почти не было видно. Мокрый асфальт поблёскивал в свете фонарей, став скользким, как лёд. Воздух ломился от запаха сырости, бензина и далёкого разряда молний. Тонкая ткань куртки моментально промокла, одежда облепила тело, волосы начали липнуть ко лбу. Капли тяжело падали на ресницы, застилая взор. Мир расплывался, дышал в лицо мокрым мраком.       Она сворачивала с улицы на улицу, ускоряясь. Пустые тротуары, закрытые окна, редкие машины. Чередующиеся вспышки фонарей мигали, словно глаза. Будто кто-то подглядывает. Приглядывается. Запоминает.        Сначала это было просто ощущение — напряжённость в затылке, знакомое, будто затерянное чувство тревоги. Но с каждым шагом оно становилось отчётливее.       Казалось, что стоит остановиться — и кто-то схватит. Шорох за спиной сливался с шорохом дождя. Шаг. В паузе между ударами сердца. Шаг.       Кларк свернула за угол, выбежав на узкую дорожку перед домом и замерла, почти оступившись. Вздёрнув голову, она заметила, что в окнах не горел свет. Ни слабого проблеска телевизора в гостиной, ни света в коридоре, который Мишель всегда оставляла включённым для неё. Возможно, сестра уснула значительно раньше обычного, или просто родители ещё не вернулись из пекарни.        Стоя у крыльца, блондинка быстро похлопала по карманам в поисках ключей. Дверь поддалась легко, и Кларк почти что вбежала внутрь, прячась от холода и невидимой погони. Щёлкнул замок, а затем на пол полетели кроссовки с курткой. Грейс на мгновение задержала дыхание, прислушиваясь. Ничего. Ни знакомого грохота кастрюль, ни приглушённого разговора по телефону. За дверью тоже тишина, если не считать хаотичных ударов капель о стекло.        — Мишель? — голос прозвучал хрипло, и девушка скривилась, услышав его. Ответа не последовало. — И вправду никого.        В груди неприятно холодело. Пара шагов, и лестница заскрипела под ногами. С каждой ступенькой нарастало ощущение, что что-то не так. На втором этаже было прохладнее, а стоило подойти к двери комнаты, как по щиколоткам скользнул ветер. Сквозняк. «Я же закрыла окно с утра, да?» — вихрем в голове пронеслась мысль.       Девичья рука застыла у дверной ручки, не осмеливаясь за неё дёрнуть. Внезапный раскат грома показался оглушающим в тишине дома, и Грейс вздрогнула всем телом. Дверь, как назло, медленно, со скрипом открылась.        Она замерла, вглядываясь в полумрак: комната была пуста, но окно распахнуто настежь. Занавески колыхались, будто кто-то только что их тронул, а теперь стоял позади, скрываясь.       Ощущение, что за ней следят, не исчезло. Оно шло за ней с улицы, почти от самой набережной. Теперь это чувство с ней внутри дома. В комнате. Под кожей.       Пальцы потянулись к окну. Закрыть, да побыстрее. Напоследок Кларк высунулась из окна, пытаясь убедить себя в том, что всё в порядке. Свет фонарей рассеивался в ночи, отражаясь в каплях дождя. Блондинка прищурилась, глядя в темноту между забором и соседским кустом. Там что-то темнело. Слишком большое, чтобы быть мусорным баком, и слишком неподвижное, чтобы быть человеком. Сердце отозвалось дрожью. Она не моргала. Не дышала.       Может, это тень. Может, она просто плохо видит — давно нужно было начать носить очки, или на крайний случай линзы, но руки всё никак не доходили записаться к окулисту.        Прошло три секунды, которые казались вечностью. Никаких признаков движения. Зеленоглазая резко захлопнула окно и задёрнула шторы, будто запирая вместе с ними тревогу. Всё. Достаточно.       Грейс прошла в ванную и закрыла за собой дверь, щёлкнув замком. Свет бил по глазам — холодный, резкий, обнажающий каждую неровность кожи, каждую царапину, синяк, покраснение.       Кларк уставилась на своё отражение с отвращением. На тонкой бледной коже чётко проступали капилляры. Потёкшая тушь оставила чернильные разводы на щеках, словно по лицу провели чьими-то грязными пальцами. Губы обветрились и потрескались. Под глазами — тени, которые уже не скроешь ни консилером, ни маской равнодушия. Это были синяки усталости, недосыпа, вымотанных нервов и чего-то ещё. Того, что цеплялось за неё с подросткового возраста, не планируя отпускать.       Она медленно, почти обречённо, стянула с себя одежду. Футболка слиплась от влаги, джинсы соскальзывали слишком легко с худых бёдер. И вот она — обнажённая, под этим ледяным светом, перед собой.        Тело. Оно всегда казалось ей неправильным. Отталкивающим. Не её. Чужим. Грейс наклонилась ближе к зеркалу, провела пальцами по выступающим ключицам. Затем ниже, к животу. Он всегда казался ей неуместно выпирающим, даже несмотря на то, что сейчас зацепиться за кожу было трудно. Кларк вдавила пальцы в плоть — сильно, с усилием, до боли. Хотелось, чтобы там ничего не было. Чтобы не существовало.       Она всегда избегала смотреть на себя в таком виде. Особенно после школы. После чужих взглядов, замечаний, шёпота. После прикосновений — через одежду, мимоходом, с улыбкой, от которой хотелось выжечь кожу к чертям. После того, как её фото, сделанные без согласия, оказались в чьём-то телефоне — в чатах и группах.        Тогда ей было пятнадцать. И с тех пор каждый раз, когда она видела себя обнажённой, тело казалось ей не просто чужим. Оно было испорченным. Помеченным. Чем-то, что можно потрогать без разрешения. Чем-то, что больше не принадлежало ей. Она резко выпрямилась и отвернулась от зеркала.       Быстро включила воду, встав под горячую струю. Пусть обжигает. Поток ударил по плечам, а девушка не вздрогнула. Грейс тёрла кожу с яростью, словно пыталась стереть с себя не только грязь и пот, но и память. Вся эта сцена в ванной напоминала не уход за собой, а попытку вычистить себя до белизны, до костей, до полной пустоты. Потому что, быть может, если тело исчезнет — исчезнет и всё, что с ним когда-либо было связано.       Мысли снова и снова возвращались к дороге. К тем зловещим шагам, что звучали позади. Грейс резко обернулась, как это обычно делают дети, когда боятся, что в темноте за ними кто-то стоит. Сердце сжалось. Позади только полочка с ванными принадлежностями. Никаких монстров.        Она дёрнула кран, выключая воду. Слегка дрожащими пальцами Кларк провела полотенцем по плечам, накинула его на тело, прикрывая всё, что не хотела видеть.       В коридоре хлопнула входная дверь. За ней — возня.       — Грейс? — донёсся голос матери. — Мы дома.       Она вышла из ванной с полотенцем на голове. Кожа не до конца высохла, шорты слабо выпирали из-под футболки, которая была уж точно на размера три больше, чем следовало. Спустившись вниз, застала родителей и сестру.        — Привет, — Мишель стояла с рюкзаком на одном плече, расстёгивая куртку.        — Привет, — глухо ответила Грейс, оперевшись о дверной косяк. Вдруг начало клонить в сон.        — Что говорит мисс Лэйбл? — спросил отец, встряхнув зонтом. Остатки влаги брызнули в стороны.        — Говорит, посмотрим. До ремиссии недалеко.        — Это же отличная новость! — обрадовалась мать, подойдя ближе. Она аккуратно сомкнула руки на плечах дочери, словно боясь сломать.        — Мгм. 

***

      Кларк вернулась в комнату, закрыв дверь. Замок не трогала — всё равно бесполезно, сломан не первый год. Шторы не раздвигала. Легла поверх одеяла, свернувшись, прижимая к себе подушку, как будто она могла защитить. Комната казалась тихой, но за этой тишиной всё ещё что-то стояло. Несмотря на это, веки слипались всё сильнее, и девушка погрузилась в тревожный чуткий сон.        Всё как-то неровно, идущие по тротуару шаги неотчётливы, каждый шаг отдаётся пустотой. Картинка сменяется одна за другой. Сначала дом, потом кусты и задний двор.        Дверь легко поддаётся. Входит внутрь, в нос ударяет запах древесины и лёгкого дымка. Шаги продолжаются. Она не уверена, почему они такие знакомые. Лёгкие. Капли на лбу — она чувствует их, чувствует, как одежда липнет к телу.        Взгляд со стороны. В углу комнаты стелится и сгущается мрак. Потом становится нечем дышать. Что-то придавливает к кровати.         Грейс распахнула глаза, в ужасе пытаясь втянуть воздух. Кто-то давил сверху, пригвождая её к кровати. Мышцы в панике напряглись, но не слушались. Тело замерло, как у зверька, почуявшего хищника. Холод лезвия топора коснулся оголённого бедра, и от этой чужой ледяной близости по коже побежали мурашки.       Сознание боролось с сонной пеленой, отказываясь принимать очевидное. Это всего лишь кошмар. Очередной сон. Просто очередной…       Но нет. Всё было слишком настоящим.       Когда сознание наконец догнало тело, она узнала его. Тот самый силуэт, что изводил её ночами. Голос, звучащий во снах и кошмарах. Сердце ударилось о рёбра, как птица о стенки клетки. Пульс застучал в ушах. Кларк нервно бросила взгляд в сторону, ища спасение на прикроватной тумбочке. На миг в голове мелькнула безумная мысль: «А что, если… шарахнуть его лампой по голове?» Но здравый смысл ещё теплился в сознании, отговаривая от отчаянного шага. Что ей это даст? Ну, оттолкнёт она его, встанет — и что дальше? Лампа против двух топоров — жалкий фарс. Она прекрасно понимала, что он может голыми руками её прикончить.        Словно уловив чужие намерения, Роджерс навалился сильнее, вжимая её в матрас. Пружины простонали под весом двух тел.        — Молчи, иначе прирежу, — прошипел он сквозь зубы. Голос доносился глухо то ли из-за маски, то ли из-за накатившей на девушку паники. — Потом и другие головы полетят.        Блондинка яростно закачала головой. Она не могла и слово из себя выдавить. Язык словно прирос к нёбу.        — Задняя дверь была открыта, как тут таким предложением не воспользоваться? — нервно дёрнул плечами он.        Это не может быть правдой. Никак. Единственное безопасное место теперь таковым не являлось. Дом — больше не её крепость. Бежать некуда. Страх за собственную жизнь отошёл на задний план, теперь стало страшно за близких. Что, если Мишель войдёт в комнату? А если мама?        — Пожалуйста, — тихо всхлипнула она. Хотелось провалиться сквозь землю.        — Расслабься, — хмыкнул Эрин. — Поживешь ещё, я поговорить пришёл.        — Мне не о чём с тобой говорить. — слова вырвались быстрее, чем Кларк успела понять их смысл.       Прокси усмехнулся, склонившись, медленно сомкнул руки на тонкой шее. Слабо, просто предупреждая. В нос ударил резкий запах — смесь металла, лесной хвои и чего-то гнилого. Она еле сдержала рвотный позыв, съежившись. На девичье лицо капали капли дождя.       — Говорить необязательно, — парень запнулся, вновь дёрнувшись. — Просто слушай.        Тоби резко отпрянул, пересев на край кровати. Спокойно и неторопливо. Как будто именно он здесь жил всегда, а не она. Спина выпрямлена, руки на коленях — словно ждал этой встречи всю жизнь и теперь просто наслаждался моментом. Внутри закипали эмоции, осознание собственной власти ощущалось приятнее любых прежних наслаждений. Это чувствовалось в напряжённой тишине между вдохами. В том, как его пальцы едва заметно сжимались, будто удерживая нетерпение. В том, как он смотрел, жадно поглощая образ перед собой.        Он не должен был быть здесь. Не должен был знать, где она живёт, как выглядит её комната, какого цвета одеяло на кровати. Но он знал.       Вряд ли старшие прокси обрадуются его действиям, но чего стоят их мнения? Тоби ни во что не ставил своих «товарищей», склоняя колено лишь перед Безликим.       А если Ужас Леса прознает, то явно не одобрит.       Следить — да. Вмешиваться — если таков приказ. Но пересекать черту, открыто выходя на контакт — это уже самовольство. Прокси — просто куклы, которых можно дёргать как угодно. А у кукол не может быть желания. Не может быть влечения. Не может быть воли.       Тоби знал это. И всё равно решил поступить по-своему. Каждый его шаг противоречил не только установленным правилам, но и собственным убеждениям. Он не верил в привязанность. Не верил в любовь, дружбу, сострадание. Всё это было давно выжжено из него — он сам притупил эти чувства, чтобы не сойти с ума. Но с ней всё было иначе: интерес ведь не любовь?        Сейчас же он был тише этого дома. Опаснее этой ночи. И в этой тишине пряталось всё: предвкушение, власть и собственническое удовлетворение.       Он ждал. Она боялась.       — Не все так благосклонны, как я. Думай дважды перед тем как делать, — неторопливо начал Тоби. — Советую чаще бывать на людях.       Роджерс наблюдал молча. Уголки его губ задёргались в усмешке, стоило разглядеть страх на бледном лице перед собой. Каждое слово из его уст — нажатие на спусковой.       — Вы с Лиамом работаете над проектом, — сказал он вяло, будто собираясь обсудить погоду. — Что вы там ищете в лесу?       — Уже ничего, — еле слышно ответила она. Имя друга из уст Тоби звучит ужасно неправильно, чуждо.       — А зря, есть же что обсудить.       Грейс напряглась, поняв, что происходящее для него лишь игра. Проглотив ком в горле, она заставила себя говорить:       — Что ты хочешь от меня услышать? — обратиться к нему по имени у неё всё не хватало сил.       — Будь умницей, — ядовито заговорил Эрин. — Закончи своё дело как надо.       Он поднялся без спешки, и на прощание одарил её многозначительным взглядом — тем самым, от которого хотелось выцарапать себе глаза. Окно поддалось без труда. Роджерс оглядел улицу, скользнул наружу и исчез.       Кларк осталась сидеть, не двигаясь. Пустота, страх, отвращение — всё слилось в вязкий ком. Она смотрела на распахнутое окно и думала: хорошо бы сжечь к чертям всё, чего он касался.       Начать стоит с себя.