Глава 3. Полицейский устав

Она вызывающе улыбалась и слишком много шутила для женщины. Она была одета в платье слишком яркого оттенка зелени и не прикрывала голову кокетливой дамской шляпкой. А самое главное и самое раздражающее — она не боялась. Александр Бенкендорф твердо знал, что любая другая ровесница этой дерзкой особы упала бы в обморок еще в коридоре Петропавловской крепости, а эта даже почти не дрожит. Труднее было собраться с мыслями, когда Александра Пушкина бойко стрекотала про каких-то котов, карликов, столбы и деньги, и потому он встретил ее слова убийственным молчанием. Каждый вольнодумец, невзирая на пол, должен прочувствовать страх и тревогу в этом кабинете, прежде чем с ним можно будет говорить. Но все испортили те, кто пришел просить за Пушкину. Что же, он сумел испортить им все веселье в отместку. Они не заберут из его рук эту кудрявую гордячку и не смогут дальше потворствовать ее крамоле. — Александра Сергеевна, в ближайшие месяцы вы будете находиться под моим личным контролем. Девушка собралась уже выскочить за дверь быстроногой ланью, но он не дал ей этого сделать, ухватив за хрупкое плечо. Ее глаза расширились от неожиданности, но тот же огонь неподдельной смелости продолжал гореть в них. Она попыталась вырваться, но рука Бенкендорфа сжала ее плечо крепче, железной хваткой. В этот миг Александра почувствовала, как воздух вокруг стал тяжелее, будто атмосфера начала давить на нее, лишая дыхания. Тревога наконец пробежала холодком по спине, но девушка не поддалась панике — она лишь сильнее сжала губы, пытаясь скрыть внутреннюю борьбу. — Вам придется привыкнуть к новому порядку вещей, — тихо произнес Бенкендорф, глядя прямо в ее лицо. Его голос был спокойным, но в нем звучали нотки скрытой угрозы. — Ваше поведение должно соответствовать вашему положению поэтессы, хоть вы и называетесь псевдонимом «Александр Пушкин», что на удивление благоразумно. Александра лишь сглотнула. Он знает! Обычно женские романы и стихи публикуют только под мужскими псевдонимами, и неважно, насколько они сентиментальны, красивы, что угодно… Но ей была неприятна настолько глубокая осведомленность. Ей хотелось сохранить это неловкое обстоятельство себе. — Могу ли я считать себя арестованной, господин граф? — Официально нет, но бумагу о домашнем аресте я могу подписать при желании, — обронил он легко, почти вскользь, ни на секунду не давая возможности забыть о своей над ней власти. — Вас ждет мое поместье. Александра поняла, что теперь каждый ее шаг будет под наблюдением. Ей больше не удастся свободно выражать свои мысли, шутить над властью или игнорировать правила, установленные высшим обществом. Мир сузился до размеров этого кабинета, где решения о ее судьбе принимались без учета ее желаний, но внутри нее продолжала бушевать та самая искра непокорства, которую никто не мог погасить. — В таком случае я прошу у вас возможности съездить домой и собрать вещи. Прежде, чем Бенкендорф дал ответ, к ним снова шагнул Данзас. — Готов поручиться и лично отвезти госпожу Пушкину, а потом вернуть ее сюда. Я — офицер… — Разумеется, — перебил его Бенкендорф, возвращаясь за стол, — у вас нет резона нарушать слово или потворствовать этой особе. Про последствия, я думаю, догадываюсь. Повисла тяжелая, напряженная тишина. Граф опять уткнулся в бумаги, а за спиной Александры тихо всхлипнула Иванка. — Пойдемте, — Константин подтолкнул обеих девушек к выходу, — пока он не передумал, — добавил еле слышно. Дерзкая натура Александры Пушкиной не могла смириться с происходящим. Она стояла в дверях, чувствуя, как ее сердце колотится быстрее обычного, и все еще пыталась найти способ сбежать из этой ловушки. Но Бенкендорф только что смотрел на нее так, словно видел насквозь — его холодный взгляд говорил больше любых слов. Девушка понимала, что сейчас ей придется подчиниться, хотя все ее существо сопротивлялось этому. — Как скажете, господин граф, — проговорила она, стараясь сохранять спокойствие, несмотря на нарастающую тревогу. Голос слегка дрогнул, выдавая внутреннее напряжение, но она постаралась это скрыть. Бенкендорф кивнул, удовлетворенный ее покорностью, пусть и временной. Он знал, что такие, как Александра, не сдаются легко, но сейчас важно было показать свое превосходство. Пусть эта женщина чувствует, что теперь ее судьба находится в его руках. Константин Данзас взял девушек под руки и поспешил вывести их из кабинета. Атмосфера казалась тяжелой, словно воздух пропитался угрозой. Александра старалась держаться ровно, но ноги едва слушались. Мысли путались, и она не вполне понимала, что делать дальше. Все происходящее казалось ей дурным сном, из которого невозможно проснуться. На выходе из крепости их встретило хмурое небо, которое казалось отражением мрачных мыслей. Город за стенами Петропавловки жил своей обычной жизнью, но для Александры мир вдруг перевернулся. Теперь она должна была играть по чужим правилам, и это пугало ее гораздо больше, чем сама перспектива ареста. Однако внутри нее все равно оставалась знакомая искра бунтарства. Тем временем Александр Бенкендорф проводил ушедших внимательным взглядом, откинулся на спинку стула и негромко вздохнул. Привезти к себе в поместье незамужнюю девицу и держать ее под постоянным контролем — необычно и непривычно для общества. Пойдут разные толки. Смутьянка со своим острым языком едва ли сильно пострадает, а ему придется многое объяснять. Бенкендорф хмыкнул и крепче сжал лист бумаги, чуть не порезав палец. Черта с два! Пусть Пушкина будет находиться в поле его зрения, глядишь и гордыни поубавится. А он попробует расположить ее к себе и понять на будущее, что правит такими же вольнодумцами, молодыми и упрямыми. Важно понять. Сколько в Сибирь не ссылай попусту, меньше их не станет. Усмехнувшись про себя, он вновь погрузился в раздумья. Эта дерзкая девчонка оказалась куда интереснее, чем он предполагал. Ее неуемный характер и жажда свободы делали её непредсказуемой, и именно это привлекло его внимание. Хотя он ненавидел подобные выходки, особенно у женщин, в глубине души Бенкендорф испытывал уважение к ее силе духа. Теперь же, когда Пушкина покинула кабинет, он задумывался о том, как лучше всего поступить с ней, если нахалка проявит непокорность. Она успела стать слишком заметной, и ее исчезновение могло вызвать ненужные слухи, споры, недовольство. Возможно, если удастся сломить ее волю, другие вольнодумцы решат не делать глупостей. Или, наоборот, ее пример вдохновит их на новые «подвиги». Но это лишь размышления, и Бенкендорф понимал, что только время покажет истинную ценность его плана. Вернувшись к работе, он машинально подписал несколько документов, но мысли его были далеко. Перед глазами то и дело вставал образ Александры Пушкиной — ее горящие глаза, решительный взгляд и странная манера поведения. Сумеет ли он удержать ее под контролем? Время покажет. Другой вопрос в том, как он объяснит Его Величеству Александру Первому, если девчонка что-нибудь вытворит и станет известно, что граф Бенкендорф действовал самовольно и без приказа свыше? Чем он тогда отличится от любого из вольнодумцев? А потом он вдруг заметил белеющий на полу клочок бумаги. Пушкина обронила. Черт. До последнего надеясь, что девица потеряла платок, Александр неохотно поднялся из-за стола, вышел и наклонился, чтобы поднять, но вот только… Это стихотворение. Задорное, ехидное, почти жестокое. На разорванном листе от первой строчки осталось только слово «откажусь». Бенкендорф знал, что скорее всего пожалеет об этом, но продолжил читать:

Чему нас может научить какой-то трус,

Который очень поздно по ночам, устав,

Обнимает не жену, а полицейский устав?

Он слегка ухмыльнулся. Занятно. Кому бы не было адресовано это дивное послание, Пушкина специально обронила его именно здесь. Что же, оставалось дождаться ее возвращения.