Глава 22. И жизнь, и слезы, и любовь

Поцелуй был требовательным, настойчивым, но в то же время отчаянным. Александра почувствовала, как ее тело отвечает против воли разума. Сопротивление таяло, словно снег под весенним солнцем, уступая место обжигающей волне желания. Губы графа, сначала грубые и властные, смягчились, стали нежнее, словно пробуя ее на вкус. Она почувствовала, как его пальцы путаются в ее волосах, слегка оттягивая голову, и слабый стон вырвался из ее груди. В голове бушевали противоречия. Презрение, страх, гнев — все смешалось с новым, неведомым доселе чувством. Желание завладело ею, лишая воли, заставляя забыть обо всем на свете, кроме этого поцелуя, этих рук, этого тела, прижимавшего ее к себе. Она закрыла глаза, позволяя себе утонуть в этом вихре ощущений. Мир сузился до размеров этого мгновения, оставив за пределами лишь их двоих. Бенкендорф медленно оторвался от ее губ, тяжело дыша. Его взгляд, полный страсти и торжества, обжигал ее душу. Он видел ее замешательство, ее борьбу, и это лишь подстегивало его азарт. Он провел большим пальцем по ее припухшим губам, словно любуясь сотворенным им беспорядком. Александра открыла глаза, пытаясь уловить ускользающую нить самообладания. Она оттолкнула графа от себя, делая шаг назад, чтобы увеличить расстояние между ними. Ей нужно пространство, чтобы дышать, чтобы думать, чтобы не позволить ему окончательно сломить ее. — Вы… — она с трудом подбирала слова, — …вы ужасны. Вы используете свое положение, чтобы… — Чтобы что, Александра? — перебил ее Бенкендорф, чуть улыбнувшись. — Чтобы получить то, что хочу? Разве это не то, что все мы делаем, в той или иной степени? Просто у меня больше возможностей. И, кажется, вы не так уж и против, как пытаетесь показать. Александра вскинула голову, стараясь скрыть замешательство. Его слова, как ком снега за шиворот, вернули ее к действительности. Он прав. Но… — Я не против? — в ее голосе звучала сталь. — Вы ошибаетесь, граф. Я против того, чтобы меня гоняли по ссылкам и пытались мной манипулировать. Ваше положение не дает вам права навязывать мне свою волю. Бенкендорф приподнял бровь, но усмешка не покинула его лица. Он сделал шаг вперед, и Александра невольно отступила. Светлый пронзительный взгляд прожигал ее насквозь. — Неужели? — прошептал он, наклонившись к ней. — Тогда почему, когда я касался вас, ваше тело говорило совсем другое? Почему ваши губы отвечали на мой поцелуй? Вы можете отрицать это сколько угодно, Александра, но я видел огонь в ваших глазах, я чувствовал, как дрожите в моих руках. И этот огонь, это желание — они настоящие. Александра почувствовала, как краска заливает ее щеки. Он видел. Он почувствовал. Слова графа, словно раскаленные угли, обжигали ее гордость. Она изо всех сил пыталась сохранить самообладание, не дать ему понять, насколько он попал в цель. Но в глубине души она знала, что он прав. Между ними возникла искра, опасная и притягательная. Искра, которую она отчаянно пыталась подавить. — Вы играете словами, граф, — выдохнула Александра, отворачиваясь от его пронзительного взгляда. — Пытаетесь убедить меня в том, чего нет. Между нами пустота. Бенкендорф тихо рассмеялся, и этот звук отозвался в просторном кабинете эхом. Он вновь подошел ближе, на этот раз не оставляя ей возможности отступить. Александра почувствовала, как спиной уперлась в холодную стену. — Не лгите себе, Александра, — проговорил он, его голос стал мягким, почти ласковым. — Мы оба знаем правду. И правда в том, что вы хотите меня так же сильно, как и я вас. Вопрос лишь в том, хватит ли у вас смелости признать это. Хватит ли смелости поддаться этому желанию. Его слова прозвучали как вызов, как искушение, перед которым трудно устоять. Александра закрыла глаза, пытаясь унять бурю, разразившуюся внутри нее. Ей хотелось бежать, спрятаться, забыть о его существовании. Но она знала, что это невозможно. Бенкендорф снова вошел в ее жизнь, как ураган, разрушая все ее представления о себе, о мире, о любви. И теперь ей предстояло решить, что с этим делать. Александра открыла глаза и встретила его взгляд. В голубых глазах она увидела отражение собственных желаний, страхов и сомнений. И больше не могла отрицать очевидное. Между ними была связь, мощная и необъяснимая. Этой связи она боялась больше всего на свете. — Смелость здесь ни при чем, граф, — прошептала она, чувствуя, как дрожит голос. — Я не могу позволить себе эту… эту слабость. Бенкендорф слегка наклонил голову, его глаза потемнели. Он протянул руку и коснулся ее щеки, большим пальцем нежно проведя по коже. Александра замерла, не в силах отвести взгляда. От одного его прикосновения по телу пробежала волна жара. — Разве вам не хочется позволить себе немного безрассудства в этой глуши? Просто ради того, чтобы почувствовать себя живой? Он приблизился еще сильнее, так, что она почувствовала его дыхание на своих губах. Александра знала, что должна оттолкнуть его, остановить это безумие. Но ее тело не слушалось, словно околдованное его присутствием. Поэтесса закрыла глаза и отдалась на волю судьбы, ожидая поцелуя, который решит ее судьбу. Его губы коснулись ее губ, сначала робко и неуверенно, словно спрашивая разрешения. Но Александра не отстранилась. Напротив, она прильнула к нему, отвечая на поцелуй всем своим существом. Это было похоже на взрыв, на бурю, на всепоглощающий огонь, который сжигал все преграды и сомнения. Поцелуй становился все более страстным и требовательным. Бенкендорф углубил его, притягивая Александру ближе, словно боясь, что она исчезнет. Ее руки обвились вокруг его шеи, она чувствовала биение его сердца, такое же бешеное, как и ее собственное. Мир вокруг перестал существовать, остался только этот миг, когда они стали одним целым. Когда они оторвались друг от друга, тяжело дыша. Александра открыла глаза и увидела в глазах Бенкендорфа такие же смятение и страсть, какие чувствовала сама. Она знала, что переступила черту и обратного пути нет. Но в этот момент она не жалела ни о чем. — Я… я не знаю, что это было, — прошептала Александра, чувствуя себя потерянной и взволнованной. Александр Бенкендорф не ответил. Он лишь нежно провел рукой по ее волосам и прижал к себе. Девушка почувствовала исходящую от него защиту и одновременно опасность. Понимала, что эта связь может разрушить ее жизнь еще сильнее, но также чувствовала, что не сможет от нее отказаться. Судьба уже сделала свой выбор. Потом были неловкие разговоры, чай в соседней комнате, и жалкие попытки Александры забыть о том, что случилось. Александра сидела у окна, глядя на заснеженный пейзаж, и пыталась собраться с мыслями. Поцелуй графа Бенкендорфа перевернул все ее существо, пробудил чувства, о которых она старалась не думать. Она всегда считала себя сильной женщиной, посвятившей жизнь искусству. Но теперь не совладала со страстью и это грозило перевернуть весь ее мир. Бенкендорф, словно чувствуя ее смятение, наблюдал за девушкой изучающим взглядом. — Александра, я… — начал он, но она прервала его. — Не нужно ничего говорить, Александр Христофорович, — сказала она, стараясь сохранить спокойствие в голосе. — Я сама виновата в том, что случилось. Не стоило поддаваться… Она знала, что это неправда, ведь хотела этого поцелуя так же сильно, как и он. Но она боялась последствий, боялась потерять себя в огненном безумии. Бенкендорф придвинулся ближе и взял ее руку. — Не говори так, Александра. Это не слабость. Это признание правды, которая живет между нами. Я знаю, что тебе страшно, но позволь себе быть счастливой. Александра поставила чашку на блюдце и развела руками. — Счастливой? В этом месте? — Ты говорила, здесь хороши рассветы. — Но не зимой же! — порывисто воскликнула она, и тут же перевела на него озадаченный взгляд. — Зачем вы приехали на самом деле? — Официально — допросить вас на тему стихов. — Но у меня ничего нет, — отозвалась она, довольная, что Иванка предложила забрать все опасные бумаги. — Мне не привезли их обратно. Бенкендорф послал ей знакомый тяжелый взгляд, проницательно сощурился, и стало ясно: он ей не верит. — А если честно, — он помолчал, — я впервые в жизни не знал, зачем я делаю что-то. Зачем еду сюда. Хотел встретить вас. Александра отвела взгляд, стараясь скрыть замешательство. Она знала, что не сможет долго выдерживать этот прямой, пронзительный взгляд, который, казалось, видел ее насквозь. — Зачем? — прошептала она, почти беззвучно. В ее голосе сквозило недоверие, смешанное с робкой надеждой. Неужели этот влиятельный, могущественный мужчина действительно испытывает к ней что-то большее, чем просто интерес главы третьего отделения к ссыльной? Бенкендорф подошел к окну и встал рядом с ней, глядя на заснеженные просторы. Его лицо оставалось невозмутимым, словно он пытался скрыть свои истинные чувства. — Я не знаю, любезная Александра, — тихо ответил он. — Просто почувствовал, что должен быть здесь. Что должен увидеть тебя, — он повернулся к ней и взял ее лицо в ладони. — Я не хочу причинить тебе боль, но и не могу притворяться, что между нами ничего нет. Александра закрыла глаза, наслаждаясь его прикосновением и понимала, что больше не может сопротивляться. Распахнула глаза и посмотрела в его лицо, полное смятения и нежности. — Я тоже не могу притворяться, — прошептала она, и позволила ему снова поцеловать себя.

***

Граф уехал из Михайловского через два дня, когда улеглась очередная метель и небо стало ясным. Попрощавшись с Александрой, по своему обыкновению, коротко и сдержанно, он добавил вполголоса: — Государь наш Александр стал совсем плох здоровьем. Мне грешно надеяться, но, если… все закончится… — верный приближенный царя помолчал, нахмурившись, — новый император может освободить политических ссыльных. Пушкина кивнула, быстро вспоминая, что о похожем вскользь упоминал и Данзес. — Тогда я не прощаюсь с вами, — сказала она с веселой улыбкой. — Мы еще не раз встретимся за бурным обсуждением моей крамолы. — Да, — он кивнул, сверкнув глазами. — Так и будет.