Глава 24. Последний счастью час

Положили в пол лицом нас спецназовцы, Мы дрожим листом осенним, осиновым. Они ищут запрещенное за форзацами, Уж все книжки из шкафов почти вынули! © Декабристка Пущина не вернулась к жениху, отправилась к себе, надеясь то ли скрыться и отсидеться, то ли собраться с силами и мыслями. И туда же вихрем влетел сам жених, через час после ее возвращения. Константин Данзес стискивал хрупкие плечи девушки, пытаясь поймать ее медовый взгляд, но Иванка, сжав губы, молчала. Ее присутствие здесь, а не среди десятков мертвых тел на Сенатской площади, должно было успокаивать, но сердце мужчины разрывалось от мрачного предчувствия. Оно подкатывало холодком к горлу, словно ледяной ветер декабря. — Ивушка… Зачем ты? — едва слышно прошептал он, будто стараясь проникнуть в самую глубину ее души. — Моя светлая звезда, мое солнце… — Констанс… Иванка подняла руку и коснулась его губ, прервав поток слов. Взгляд был полон решимости, будто она знала нечто большее, чем сам Данзес. Она заставляла его замолкнуть, словно молчание могло спасти обоих. — Тебе надо покинуть страну… — торопливо забормотал он, осознавая, что каждый миг рядом с любимой становится последним. — Я помогу… Еще есть время… Едва девушка успела сделать вдох, чтобы ответить, как дверь распахнулась — вбежавший напуганный слуга тпрохрипел, что в дом ворвались жандармы. — Ладно, ступай, — Иванка почти не изменилась в лице. Сердце Данзеса замерло в ожидании, пока в комнату не вломились пятеро мужчин в мундирах. Их лица были суровы, взгляды устремлены вперед, но вдруг они резко остановились. Очевидно, хотели застать врасплох одну девушку, но теперь на их лицах читалось замешательство. — Вы арестованы за участие в восстании, — процедил сквозь зубы офицер, обращаясь к Иванке. — По приказу графа Бенкендорфа будет произведен обыск вашего дома. Время замерло. Предчувствие Данзеса обернулось пугающей реальностью. — Нет, постойте, — сбивчиво заговорил он, попытавшись заслонить собой Иванку, — я… могу обратиться к графу Бенкендорфу с объяснениями… — Можете, сударь, — равнодушно ответил ему жандарм, проходящий к книжным шкафам, — а сейчас не мешайте выполнять нашу работу. — Ладно, — он скрестил руки на груди. — Тогда я буду смотреть, что вы делаете, дабы избежать беззакония. Он обнимал дрожащую Иванку, но она не плакала и не умоляла, твердо зная, что это ей не поможет. И они застыли посреди комнаты — одни, против всего мира. Проходя мимо, жандармы задевали их, а через пять минут офицер вежливо предложил Константину выйти с ним в коридор. Буквально на пару слов. — Иди, Констанс, — девушка натянула на губы горькую улыбку. — Я справлюсь. Подталкиваемый офицером Данзес успел напоследок оглянуться и увидел, как визитеры выбрасывают из шкафов и ящиков столов все, что найдут. Книги, бумаги, ручки, перья. Остро пахло пылью и бедой. Константин Данзес остановился в коридоре, чувствуя, как холодный пот стекает по спине. Его сердце билось учащенно, словно готовое вырваться наружу. — Сударь, — офицер равнодушно смотрел на него, не замечая внутренней борьбы, — кем вам приходится эта особа? Любовница? Кузина? Невеста? — Невеста… — с трудом выговорил Константин, чувствуя, как земля уходит из-под ног. — Тогда мужайтесь, а лучше ищите новую, — офицер тяжело вздохнул, не скрывая фальшивого сочувствия. — За такие дела и женщин не щадят… Константин едва сдержался от резкого ответа, и, сглотнув ком в горле, вернулся в комнату. Там Иванку уже загнали в угол между книжными шкафами, а рядом с ней маячил жандарм. При виде Константина, ее лицо на мгновение осветилось надеждой, и она рванулась к нему, но жестокий конвоир грубо схватил пленницу за плечи и с силой швырнул на пол. Девушка беспомощно упала, ее рыжеволосую голову придавила чья-то грубая ладонь, лишив возможности сопротивляться. Из шкафа выхватили тетрадь. Ту самую. Пушкинские стихи. Желтые страницы с алыми печатями цензоров — Иванка бережно их хранила, но незадолго до восстания долго перечитывала и спрятала недостаточно глубоко. — Это я написала! — мгновенно выкрикнула девушка, надеясь взять вину на себя. Данзес собирался рассказать всю правду. Ведь Александра все равно далеко, а такое признание могло стать последним ударом для Иванки. Подавшись вперед, он набрал воздуха в грудь, чтобы произнести роковые слова, но случайно взглянул на свою возлюбленную. — Констанс… — прошептали ее губы, и медовый взгляд тут же потемнел. И он сразу все понял: если сейчас откроет рот, Иванка никогда не простит его. Но оставался еще один путь… Сжатый кулак дрожал от напряжения. Данзес бросился на жандарма у шкафа, надеясь спасти хотя бы честь своей любви. Но судьба распорядилась иначе. Сзади на голову обрушился тяжелый удар. Тьма мгновенно окутала сознание, а мир вокруг начал стремительно расплываться. Последнее, что увидел Константин, были растерянные глаза Иванки, наполненные ужасом, когда ее любимый рухнул на пол без чувств.

***

Возвращение сознания происходило медленно и мучительно. Голова разрывалась на части, а перед глазами мелькали алые вспышки. Что же его так оглушило? Константин открыл глаза и осознал, что больше не слышит ни грубых выкриков, ни суеты, ни шелеста книг, которые недавно с жадностью перебирали жандармы. Если кто-то из слуг остался в доме, они наверняка забились в дальний угол первого этажа, боясь высунуться наружу. Немного придя в себя, он понял, что жандармы перенесли его в соседнюю комнату, чтобы не мешался во время обыска. Превозмогая слабость, он поднялся и направился в кабинет Иванки, цепляясь за стены, пытаясь побороть страшную дурноту. Она сидела там, спиной к двери, читала стихи Пушкиной. Услышав шаги Константина, она обернулась, одарив его мягкой улыбкой. — Ты… укрылась от них? — спросил он наивным, растерянным голосом. Иванка лишь кивнула, взглянув на него с восхищением. Тут раздались голоса снаружи, и Данзес мгновенно отдернул тяжелую портьеру, выглядывая в окно. В Петербурге сияло холодное, яркое солнце. Люди кричали, лошади ржали, и, если приглядеться, можно увидеть, как по улицам ведут арестованных декабристов. Его сердце бешено заколотилось от нарастающей тревоги, но он заставил себя сдержаться. — Ивушка, — прохрипел он, болезненно морщась, — дорогая… Сделал шаг от окна, внутрь комнаты, где царила гнетущая тишина, и остановился. За столом никого не оказалось. Иванки не было, лишь обрывки бумаг валялись вокруг. Под ногами скрипели заляпанные грязью страницы книг. И больше не осталось ничего.