Глава 25. Надежда в мрачном подземелье

В Петропавловскую крепость пинками и толчками загнали десятка два мужчин и одну Иванку Пущину. Она шла, растерянно оглядываясь, и не вполне понимала, что ей теперь делать. В доме, при обыске, это было более очевидно — молчать, не выдавая лишнего. Но сейчас ее никто не допрашивал и даже не подталкивал. Вокруг сгрудилась толпа. Иванка, стоявшая среди последних арестованных, из-за своего небольшого роста ничего не видела, даже поднявшись на цыпочки. Вскоре шум впереди утих, и раздался лишь один звук — зловещий, твердый, словно рычащий голос. Ее сердце сжалось от страха, когда она поняла, кому принадлежит этот голос. Это был граф Александр Бенкендорф, глава жандармов. Его она узнала почти сразу, хотя видела всего раз и то мельком, несколько лет назад. — Не желаю более на вас время тратить! Ведите их по камерам! — скрежетал разгневанный глава жандармов, проходя вдоль шеренги арестантов. — С уголовными по этапу пойдете, сволочи! Иванка сжалась в комок, дрожа от мысли, что вот-вот этот страшный человек пройдет рядом, заметит ее и обрушит свою жестокость сильнее, чем на остальных. Тревога оказалась не напрасной… — Ты! — кинул он кому-то, едва заметив растрепанные рыжие волосы декабристки. Как оказалось, обратился граф к конвоиру, стоявшему неподалеку от Иванки. — В мой кабинет, — коротко велел он, лишь махнув на девушку рукой, не одарив даже взглядом. Конвойный ухватил Иванку за локоть и резко дернул ее в сторону. Она пошатнулась, но удержалась на ногах, оглушенная неожиданностью приказа. Голос графа звучал отрывисто и жестко, как удары молотка по железу. Перед глазами вспыхнули картины возможных ужасов, которые могли ожидать ее в кабинете главы жандармов. Стало трудно дышать, воздух казался густым и тяжелым, будто пропитался страхом. — Быстро! — рявкнул конвоир, подгоняя ее вперед. Иванка еле слышала его сквозь гул в ушах. Все тело пронзило ощущение беспомощности и паники. Она шла, как во сне, кое-как переставляя ноги, стараясь не упасть. Каменная кладка коридоров сливалась в одно серое пятно, редкий рыжий свет резал глаза. Кабинет графа оказался мрачным и темным, несмотря на дневной свет, пробивающийся через узкое окно. Стены увешаны портретами императоров, а в центре — огромный стол, заваленный бумагами. Бенкендорф уже сидел за столом над каким-то документом, не поднимая головы. Казалось, он вовсе забыл о ее присутствии. Иванка стояла посреди комнаты, не смея шелохнуться. Каждая секунда тянулась бесконечно долго. Наконец, граф поднял взгляд, и его глаза встретились с ее взглядом. Они были холодны, как лед, и полны нескрываемого презрения. — Иванка Пущина, — произнес он тихо, почти шепотом, но голос его звучал грозно, словно раскат грома перед бурей. Она вздрогнула, почувствовав, как холод пробежал по спине. Задрожали губы, и девушка едва смогла выдавить срывающимся шепотом: — Господин граф… Но он не дал ей договорить. Его глаза метнули молнию, когда он заговорил снова, теперь уже с язвительной усмешкой, будто наслаждаясь моментом разоблачения. — Мне принесли ваши стихи. Точнее, как вы сказали, «ваши», — он хмыкнул, покачал головой и продолжил, не сводя пронзительного взгляда. — Но я знаю этот слог и знаю истинного автора. Пушкина, правда? Иванка ощутила, как внутри все похолодело. Нет, нет, это не могло произойти! Она пыталась найти оправдание, хотя знала, что ложь теперь бесполезна. Ее руки дрожали, когда она пробормотала: — Но она не… — Это вы помогали ей убегать из моего дома? — голос графа зазвучал жестче, и каждая фраза была подобна удару хлыста. — Забирали ее крамольные рифмы? Принесли ей поддельные документы в конце концов? Иванка замерла. Все было кончено. Ей больше нечего скрывать. Сердце бешено колотилось, но она собралась с духом. В этот миг она поняла: настало время прекратить изворачиваться. Сейчас решается судьба не только ее, но и той, кого она пыталась спасти. Подняв голову, она взглянула прямо в глаза графа и гордо, с вызовом, бросила единственное слово, которое перевернуло все: — Да! Бенкендорф внимательно посмотрел на Иванку, словно оценивая ее решение. В ледяном взгляде промелькнуло нечто похожее на уважение, смешанное с разочарованием. Он знал, что эта девушка сдастся без боя, но все же его слова прозвучали холодно и беспощадно. — Хорошо, — сказал он, выпрямившись в полный рост. — Ваше признание меняет многое. Но знайте, госпожа Пущина, теперь вы будете отвечать не только за свои поступки, но и за чужие. Иванка осознавала всю серьезность ситуации. Выбор означал не только конец ее собственной свободы, но и возможные последствия для всех, кого она пыталась защитить. Однако она не жалела о своем решении. Пусть лучше она одна понесет наказание, чем позволит обвинить невиновных. — Вы понимаете, что ждет вас впереди? — спросил Бенкендорф. — Ваша судьба теперь в моих руках. И поверьте, я не собираюсь проявлять снисхождение. Иванка кивнула, пытаясь сохранить достоинство и остаться внешне спокойной. Поступок был правильным, и она готова была принять любые последствия. — В одиночную камеру, — приказал граф конвоиру. Тот молча взял Иванку под локоть и повел к выходу. Каждый шаг отдавался гулким эхом в коридоре крепости, где уже почти не осталось арестованных офицеров. За маленькими окошками сгущались ранние сумерки, и вдоль стен скользили мрачные тени. Граф остался стоять на месте, наблюдая, как фигура девушки исчезает за дверью. Его лицо оставалось непроницаемым, но в глубине души он чувствовал странную смесь сожаления и удовлетворения. Он сделал то, что считал своим долгом, но понимал, что вместе с этой девушкой уходит и последняя надежда на спасение этой несносной Пушкиной.

***

Император Николай Романов, молодой и потрясающе спокойный, внимательно слушал доклад в зимнем саду, отрешенно глядя на зеленые листья. Видит Бог, Бенкендорфу вовсе не хотелось делиться этим с Его Величеством, однако выбора у него оставалось ничуть не больше, чем у той самой упрямой Пущиной. Если та заточена в камере, то он скован долгом и клятвой перед царем. — Ваше Величество, в домах мятежников обнаружены стихи Александры Пушкиной, в том числе и те, что не одобрены цензурой. — Так она вдохновляла их? — медленно произнес Николай. — Да, но позвольте заметить, каждый из них принял свое решение самостоятельно. — Хорошо, — коротко кивнул император, явно не желая продолжать этот разговор. Казалось, он все еще находился под впечатлением от случившегося и лихорадочно искал выход из сложившейся ситуации. — Пусть ее доставят ко мне. Бенкендорф почтительно поклонился. — Не в крепость, Александр Христофорович, — в голосе царя прозвучала острая насмешка. — Это всегда успеется. Привезите во дворец. — Будет сделано, Ваше Величество. Сейчас же направлю людей. — И еще… Как вы думаете, какие слова подойдут для расположения опальной поэтессы? Если бы сердце Бенкендорфа не разрывалось от одной лишь мысли о дерзкой молодой женщине с пронзительным взглядом, он бы наверняка предложил законные методы перевоспитания подобных особ. Однако сейчас он не мог преодолеть своего волнения. Подойдя ближе к императору, он тихо, но уверенно ответил: — Просто скажите ей то, что она желает услышать.