Глава 26. В темнице сырой

— Простите. И прощайте. — Это вы простите нас, госпожа Пущина. Нельзя было принимать вас в Союз. — Я сама виновата. — А попрощаться еще успеем. — И потом, может еще все изменится… Иванка сжала губы и отвела взгляд от очертаний мужчин напротив в глухой угол. Ее душили слезы, но расплакаться прямо сейчас — последнее дело. Шестеро осужденных декабристов возвращались в мрачную каменную тюрьму, чтобы провести там остатки своих дней до исполнения приговора. Трое в одной темной карете, трое — в другой, но Иванка не переставала думать, что ей больше не хочется видеть дневного света. Даже будь здесь светлее, она все равно бы упрямо закрывала глаза. По холодным от мороза щекам уже не катились прозрачные слезы, а исстрадавшееся сердце превратилось в цельный кусок льда. Судьи обрекли на смерть пятерых зачинщиков бунта и единственную женщину из числа заговорщиков. Чтобы другим отважным дамам было неповадно. Иванка это понимала, но легче от таких мыслей не становилось. Ссутулившись, она сидела на своем месте, напротив Рылеева и Пестеля, и старалась смотреть в темноту пола, а не на их лица. И осознавала, что они точно так же стараются ее не видеть. Между тем карета въехала во двор крепости. Вот-вот их остановят и поведут по камерам. Вздрогнув, Иванка стиснула зубы, и по ее измученному двухнедельным заключением телу пробежала мелкая дрожь. Она не хотела умирать в петле. Не желала задыхаться и биться в конвульсиях, тщетно надеясь, что кто-то придет, спасет и вернет ее на твердые камни. Нет… Лучше здесь, лучше сейчас… Иванка сглотнула, решаясь на страшное. Ее единственную не заковали в кандалы, потому что слабая девушка неспособна оказать сопротивления. Так решили конвоиры, совершенно не знавшие, сколько часов в день они тренировались с Сашей в лицее, не желая отставать от мальчишек. И теперь это может пригодиться. Карета остановилась, и перед ними распахнулась дверца. Сначала медленно вышли мужчины, а потом решительно прянула вперед Иванка, болезненно щурясь от яркого дневного света. Но она задержалась и не стала сразу спускаться, а когда жандарм подошел ближе, чтобы подать ей руку, резко ударила его ногой, метя в шею. Или на худой конец в плечо. Жандарм, не ожидавший такой атаки, упал навзничь, хватаясь за горло. В этот миг Иванка выскочила из кареты и рванулась прочь, стараясь воспользоваться моментом замешательства. Она знала, что времени у нее немного — всего несколько секунд, пока остальные конвоиры придут в себя. Но судьба, казалось, решила сыграть с ней злую шутку. Ее ноги, ослабленные долгим пребыванием в сырой камере, едва держали тело, и каждый шаг отдавался болью в коленях. Тем не менее, она бежала, цепляясь взглядом за стены крепости, ища выход, который, возможно, мог бы стать ее спасением. — Стоять, чертова девка! — Держите ее! — Перекройте выходы! Крики и топот сапог раздались позади, как только охрана поняла, что происходит. Однако Иванка продолжала бежать, несмотря на слабость и страх. В голове мелькали мысли о том, что, возможно, смерть в бегстве будет лучше, чем ожидание казни. Неожиданно впереди показалась арка, а за ней узкая дверь, ведущая в какой-то коридор. Без раздумий Иванка бросилась туда, надеясь найти путь наружу, но дверь оказалась запертой. В отчаянии она колотила руками по дереву, пытаясь открыть ее, но все было тщетно. Жандармы уже приближались, их шаги становились все громче. Иванка обернулась, зная, что ее побег закончился. Теперь оставалось лишь принять свою судьбу с достоинством. Или же… продолжить борьбу до последнего вздоха! Как только сократилось расстояние между ней и бегущим навстречу мужчиной, она прыгнула дикой кошкой, схватилась за его ружье и попыталась вырвать. Подскочил второй жандарм и, схватив Иванку за плечи, потащил прочь, чтобы через полминуты с силой швырнуть на камни. Ахнув, декабристка упала навзничь. Боль пронзила голову, спину и ноги, оставив ощущение, будто все тело разрывается на части. И перед тем, как Иванку ударили тем самым ружьем, выбивая остатки сознания, она успела заметить вышедшего из той самой арки незнакомого статного красавца. За его спиной стоял сам Бенкендорф. Ведь не зря Саша всегда хвалила подругу за отменную память на лица. А потом бытие заволокло кровавым туманом, Иванка провалилась в глубокую ледяную темень. Она уже не увидела, с каким хищным интересом красавец взглянул на упавшую и как что-то тихо сказал Бенкендорфу на ухо.

***

Очнувшись в знакомой до отвращения камере, Иванка почувствовала, как холодные металлические цепи впиваются в ее запястья и лодыжки. Голова пульсировала от боли, на щеке запеклась кровь, а сознание пронзала одна-единственная мысль — она все еще жива. Несмотря на отчаянную попытку сбежать, судьба распорядилась иначе. Теперь ей предстояло отсчитывать последние дни перед неизбежной казнью… Однако даже эта мрачная перспектива не вызвала слез. Застыв в неподвижности, Иванка неотрывно смотрела в темноту, чувствуя пустоту внутри себя. Все было кончено, надежды больше не осталось. Но именно с тех пор начались странные события. Это странно, но ее, смертницу-декабристку, начали готовить вовсе не к казни. Смертников ведь не запирают в комнатах с ванной, горячей водой и гребнями. Им не бросают чистые полотенца и свежую одежду. И уж тем более, смертников не вывозят из мрачных стен Петропавловской крепости и не отправляют в самое сердце Петербурга. Закованная по рукам и ногам Иванка Пущина, одетая в новую белую рубашку и прямые штаны, сидела в карете, по привычке сгорбившись, и чувствовала себя абсолютно сбитой с толку. Если вдруг кто-то решил сжалиться и пересмотреть ее приговор, то почему такая секретность? Почему ее уводили из тюрьмы очень быстро и велели поменьше звенеть цепями, чтобы никто не услышал? Что-то здесь было не так. Что-то изменилось. И хотя страх перед будущим не отпускал, Иванка ощущала легкое беспокойство — словно судьба приготовила для нее новый поворот, который мог оказаться куда страшнее самой смерти.