Глава 27. Ямб и хорей

Белый заяц настороженно принюхивался и дергал лапами, когда Александра, уныло опустив голову, брела вдоль сугроба и держала его за уши. За спиной скрипел снег — шел слуга, которому так и не удалось вывезти госпожу дальше ближайшей дороги, а еще дальше шагали присланные из столицы люди. Посыльный от псковского губернатора и двое жандармов. — Куда же без вас-то, су… кхм… судари мои? — буркнула Пушкина, совсем приуныв. — Вы что-то сказали? — прилетело в спину. — Я говорю, недолго осталось идти! — ответила она громче. Получив тревожное письмо от Данзеса о том, что Иванка брошена в Петропавловскую крепость, поэтесса тут же оставила все дела, велела запрягать лошадей и ехать скорее в Петербург. И уехала бы, отчаянно не веря в дурные приметы, которые разве что в уши ей не кричали об опасности. Только на дорогу внезапно выскочил заяц-беляк, а чуть дальше поджидали посыльный и патрули. А она и не знала, что Михайловское так отважно охраняют, чтобы не допустить побега единственной женщины. — Куда же вы от нас бежите, Александра Сергеевна? — спросил ее старший жандарм с усмешкой. — А я не бегу, милостивый сударь, я на охоту выехала. Вот, — она ловко сцапала зайца и горделиво улыбнулась. — Без ружья и в карете. Ну да. На охоту. Усмехнувшись, Александра не стала спорить и просто повернула обратно, под недоверчивыми взглядами. На душе было тяжело и горько. Как только впереди показались очертания поместья, она опустила зайца на снег. — Скачи, косой. Хоть ты останешься на свободе, — пожелала она ему. Замерев на миг, зверек тут же сорвался с места. В доме было холодно, Александра бесконечно потирала ладони и пыталась заправить за уши изрядно отросшие непослушные кудри, чтобы не нервничать из-за своей неопрятности. Хоть сейчас и не время для красоты. Оказывается, пока она пыталась сбежать, сюда пришли другие жандармы и устроили повальный обыск, так что идти приходилось, буквально обходя разбросанные исписанные листы. Александра нервно теребила край платья, глядя на разбросанные бумаги. В голове мелькали мысли о том, что могло произойти с Иванкой. Сердце сжималось от тревоги и бессилия. Она понимала, что её попытки бежать были тщетны, но желание увидеться с другом и попытаться помочь ему было сильнее страха перед последствиями. — Сударыня, собирайтесь. Ваши стихи найдены в домах бунтовщиков. У государя есть к вам вопросы. — Что стало с бунтовщиками? — вместо немедленных сборов она чуть ли не упала на стул и тесно сплела пальцы рук, пытаясь сосредоточиться. — Зачинщики повешены, — бесстрастно отозвался собеседник. — А… Иванка Пущина? — Сибирь, каторга… Александре показалось, что мужчина хотел сказать другое, но теперь это уже неважно. На глаза немедленно навернулись слезы отчаяния, которые она, впрочем, быстро вытерла. Если уж царь желает с ней говорить, так оно и будет. Надо ехать в беспросветную ночь и надеяться… Собирая необходимые вещи, она лихорадочно размышляла. Может, удастся хотя бы лучше узнать о судьбе Иванки? Но сердце подсказывало, что надеяться на благосклонность властей не стоит. Они уже сделали свое дело, превратив ее жизнь в череду испытаний. Даже Бенкендорф едва ли встанет сейчас на ее сторону. На пороге дома Александра остановилась, взглянув на небо. Снег продолжал падать, укрывая землю белым покрывалом. Все вокруг казалось мертвым и безжизненным. Но где-то там, далеко Иванка ждала помощи. И Пушкина должна была найти способ добраться до нее, несмотря ни на что. Слуга помог Александре сесть в карету, и вскоре они отправились в путь. Долгие дни дороги сменились в серую монотонность, разбавляемую лишь черными ночами, которыми у нее получалось отдохнуть. Писать стихи в тетради? Поздно, да и неудобно. Смотреть в окно? Тоскливо. Только и оставалось, что делать зарисовки чернильным карандашом да размышлять над рифмами. «Мой первый друг, мой друг бесценный…» Да, и это не Данзес. С ним они подружились позже. А вот и Петербург. Холодный, просторный город на Неве, оставленный когда-то давно веселой девушкой Сашей. Карета ехала дальше, к Зимнему дворцу, и чем ближе, тем меньше становилось в ее душе холодного отчаяния. Молодую женщину переполняла праведная ярость. Поэтому, оказавшись в одном из помещений и увидев статную фигуру молодого мужчины, стоявшего возле лестницы, боком к ней, Пушкина совсем не оробела. Жаркий шар огня снова наполнил ее грудь, и страх былого отступил прочь. Запахнув шубу, она шагнула вперед. — Я не упаду вам в ноги и не собираюсь молить о милости, — заявила она, прежде чем молодой человек развернулся к ней. — Зачем же в ноги, Александра Сергеевна? Никто не просит. Она сглотнула, едва поняв, что стоит лицом к лицу с царем, и быстро поклонилась. Не из уважения, но этикета ради. В Михайловском почти забыла, что это такое. — Ваше императорское величество? — Николай Павлович. Из-за спины Романова шагнул сам Бенкендорф, и Александра сразу изменилась в лице. Тот сверкнул голубыми глазами, быстро кивнул и остался на месте, не сводя с нее знакомого пытливого взгляда. Уловив этот зрительный контакт, царь кивнул и тонко улыбнулся. — И вы тут, Александр Христофорович. — Да, Бенкендорф у меня теперь шеф жандармов. Главный по крамоле и поиску, — довольно сообщил Николай. — Он и порекомендовал нам встретиться. Что же, пойдемте. — Куда? — Играете в теннис? — царь с улыбкой подал ей руку. Нет, Александра и слов-то таких не знала. Ее верхом было фехтование украденной у барона Корфа шпагой в лицее, но сейчас об этом разумно промолчать. Годы ссылки научили поэтессу держать язык за зубами, где нужно и когда нужно. Несколько шагов, и они в просторном зале. Сетка посреди зала, мячики, ракетки. Александра решительно ничего не понимала, хоть и внимательно слушала объяснения, но, судя по озадаченному виду Бенкендорфа, тот тоже не особо был в этом силен. — И постарайтесь не попасть в лоб Бенкендорфу. В лоб графу? Который поспособствовал аресту декабристов? Мысль интересная настолько, что от радости Александра пропустила частицу «не». Задумавшись над этим, она не сразу вошла в игру. — Что же, в вашем лицее не было спорта? Одно вольнодумство и только стихи? — первая подача царя. — Ну почему же? — она неуверенно отбила. — Стучали ботфорты. Мы фехтовали, звенели клинки… Ага, фехтовали они с Пущиной, пока Данзес следил, чтобы инспектор не подобрался. — Не надо так сильно, — проникновенно сказал царь, — с ним нужно хитрее. Граф отбивает всегда в слабый угол, — добавил тише. — Я мог бы с вами учиться, болтать о хорее, а может и вовсе, — спокойный взгляд окинул ее стройную фигуру, — стать вашим другом. Пушкина сжала ракетку. Бросок! Вперед! — Но мы не учились и не болтали! — выпалила она, чувствуя, как распаляется. — И другом моим вы не были тоже! Такое случиться могло бы едва ли, ведь вам ваша власть свободы дороже! — отчеканила, отбивая удар. — Я изнутри поменяю систему, — ответил он с легкой улыбкой. — А я предпочту судить по делам! — получилось слишком уж запальчиво, а еще они оказались слишком близко и Пушкина послала ему прямой взгляд в глаза. — Я предлагаю вам сменить тему, — эти слова царя отдавали легким холодом. — Что ж в этом лицее так нравилось вам? — снова теплый голос. — Учителя и уроки свободы! — все, что не связано с Пилецким, да. — Равенство разных и дружбы кураж! — Свобода, равенство, братство… Я годы твердил про себя, как «Отче наш»! — выпалил Романов. «Переигрывает?» — озадачилась Александра. — Я знаю, стране нужны перемены. Кстати, с чего бы мне лучше начать? — А я знаю, цари бывают надменны, — хмыкнула она, подумав, что научилась этой интонации у Бенкендорфа. Надо быть осторожнее. — Зачем вам советы? Вы и есть власть… Ну а России нужно образование. Женское — особенно. Но об этом потом. — Вот и для вас мы нашли дело! Это он о чем? Александра натянула на лицо улыбку. — Рабства отмена, долой бичевание! — Эта идея давно мной владела, — согласился Николай, все больше походя на китайского болванчика своим странно радостным согласием. Или это он всерьез? — Повсюду и разом отмена цензуры! — Конечно же нужно, и прямо сейчас! «Да что ты, Николай Павлович! — мысленно восхитилась Александра. — А кто тут Бенкендорфу новые возможности обеспечил?» — Цензура ломает фундамент культуры! — сообщила Пушкина, и на эмоциях таки попала мячом в лоб главе жандармов. Бенкендорф отшатнулся, неуклюже маша руками, опустил ракетку и шагнул чуть в сторону. Бедняга даже не подозревал, что поэты умеют бить не только словами. — Отныне я лично читать буду вас, — щедро пообещал Николай, опуская ракетку. — В стране мы попозже ослабим дозор, отменим цензуру, даю вам зарок. — Как я понимаю, у нас договор? — уточнила Александра, решив, что с игрой достаточно. — Слово царя. Удивить я вас смог? Она кивнула, потом сделала шаг навстречу. Сейчас или никогда! — И главная просьба — как можно скорее верните из ссылки бунтовщиков. — Хоть я отличаю ямб от хорея, — покачал головой царь, — к этому даже я не готов. — Я поручусь за Пущину лично! — горячо поклялась Александра. — Несправедливость мне так надоела! Николай Романов быстро кивнул, но ей показалось, что в серых глазах промелькнуло что-то неуловимое. Хитрость? Интрига? Задумчивость? — Я поручусь, вы играли прилично, — он выровнял дрогнувший голос. — Я обещаю изучить ее дело. А вам разрешено в Петербург возвратиться. — Спасибо… — растерялась Александра, уже успев забыть о своем недавнем печальном положении ссыльной. - Простите за этот скандал. Имение мне давно как темница. Такого от вас я не ожидала. Николай улыбнулся — впервые за все время их беседы по-настоящему искренне. — Я никогда не хотел быть царем. Их все только ругают, увы. Живем, как цари, но как люди умрем. А как бы правили вы? Риторический вопрос, подумала Пушкина. Потому что никак не правила бы. Женщинам этот путь закрыт, несмотря на все привилегии. — Александра Сергеевна, — позвал он поэтессу, когда та собралась уходить. — Окажись вы в Петербурге в день восстания, что бы вы делали? Остановившись и оглянувшись на царя, Александра ответила негромко: — При всей преступности замысла, стояла бы плечом к плечу с подругой. И тут же, недолго думая, поклонилась и отдала слуге ракетку, провожаемая внимательным взором Бенкендорфа. Она не ушла сразу. Вместо этого пришлось слоняться по пустынным дворцовым коридорам, бросая взгляды на закрытые двери. Очень хотелось повидаться с Александром Христофоровичем и извиниться за злосчастный мячик — теперь ее мучило чувство стыда за этот детский поступок. Но далеко она не отходила, и вскоре заметила, как царь, даже не заметив ее присутствия, быстро свернул налево через узкий проход. Пушкина была озадачена. Куда же он так спешит, что даже не оглядывается? Уходить уже расхотелось. Она замерла на месте, продолжая наблюдать за Романовым, пока тот не скрылся за одной из дверей, после чего послышался металлический лязг засова с другой стороны. — О, милая, я рад вас видеть! — произнес Николай тем же радостным голосом, каким недавно обращался к Александре. Но ответа не последовало. Странно, конечно, но кто разберет эти царские прихоти? Тем не менее, Пушкина внимательно всматривалась в закрытую дверь, пока не уловила звуки приближающихся шагов Бенкендорфа.