Глава 29. Возьми мою руку

Александра Пушкина, поселившаяся в уютной меблированной квартирке неподалеку от блистательного центра Петербурга, два дня, словно зачарованная, созерцала пустые страницы, погруженная в воспоминания об Иванке. Наконец, вдохновение охватило ее, и она принялась за дело. Теперь, согласно воле царя Николая, каждый стих предстояло лично отнести Бенкендорфу для проверки. Там ее ждали бесконечные споры, правки и переписывания. Царь был непреклонен, но, когда Александра впервые предстала перед цензором после своего возвращения, тот лишь тяжело вздохнул. — Честно говоря, вы все равно не станете меня слушать. Поэтому предлагаю такой вариант: вы не касаетесь темы государя, а я закрываю глаза на мелкие прегрешения. — Возможно, — неуверенно согласилась она, рассеянно изучая собственные извилистые строки. — Народ ждет и жаждет новых стихов. — Пусть подождут, — мрачно ответил Бенкендорф. — Мне нужно просмотреть все, что вы создали в ссылке. — Правда перечитаете? — удивленно воскликнула она, широко раскрыв глаза. — Александр Христофорович, неужели вас подменили? Тишина и скрип пера. Да, он любил отмалчиваться. — Кстати, как ваш лоб? — лукаво спросила Пушкина. — Александра, прошу вас, не забывайтесь, — строго произнес он в ответ. Она растерянно кивнула, окидывая взглядом просторный кабинет. С тех пор как на трон взошел Николай, положение Бенкендорфа значительно укрепилось, причем не только благодаря поимке декабристов. Имя Александра Пушкина, под которым она продолжала публиковать свои произведения, стремительно завоевывало популярность. Стихи расходились мгновенно, их жадно читали и обожали. Даже опытные книготорговцы не могли скрыть изумления. Как-то раз, вспоминала Александра с легкой улыбкой, один седобородый продавец, наблюдая за её успехом, покачал головой, не скрывая восхищения. — Ай да Пушкин!.. — Ай да сукин сын, — проговорила она с вымученной улыбкой. Бывали минуты, когда Александре отчаянно хотелось отказаться от темы свободы в обмен на возможность печататься под своим настоящим именем. Но это было невозможно, даже учитывая её растущую славу. Особенно горько становилось, когда вспоминала она про Иванку. Время текло, а царь до сих пор не сообщил, пересматривал ли он дело единственной декабристки. И теперь она стояла перед Александром Бенкендорфом, задумчиво глядя в голубые глаза и не зная, что сказать. Тот поймал внимательный взгляд поэтессы. — Александра Сергеевна… — голос Бенкендорфа прозвучал неожиданно мягко, почти нежно. — Я понимаю ваше беспокойство. Понимаю вашу страсть, ваши стремления. Однако времена сейчас непростые, и каждый ваш шаг, каждое слово должны быть взвешены. — Александр Христофорович, — тихо прошептала она, едва сдерживая дрожь в голосе. — Если бы вы знали, сколько ночей я провела в раздумьях, сколько строк стерла и переписала… Это не просто стихи. Это крик души, это надежда на лучшее будущее. Бенкендорф молча кивнул, понимая, что никакие доводы не смогут заставить её замолчать. Он знал, что Александра готова рисковать ради своей мечты, ради идеалов, которые она так страстно защищала. — Хорошо, — наконец сказал он, откладывая перо. — Давайте начнем с первого стихотворения. Надеюсь, оно будет достойным внимания его величества. Александра глубоко вздохнула, собираясь с духом, подала ему листок, их ладони невзначай соприкоснулись. Сердце Александры замерло на мгновение, когда их пальцы коснулись друг друга. В этот миг между ними пробежала искра, нечто большее, чем простая формальность передачи рукописи. Она почувствовала тепло его руки, и вдруг поняла, что в глазах Бенкендорфа увидела не только строгого цензора, но и человека, способного понять ее душу. Александр Христофорович, казалось, тоже ощутил это мгновение. Его лицо смягчилось, и он посмотрел на нее с необычным выражением — где-то между уважением и нежностью. Не с яростной страстью, как тогда, в Михайловском. Он взял листок, но продолжал держать ее руку, словно не желая отпускать. — На самом деле ваше упорство вызывает интерес, — тихо сказал он, вчитываясь в строки. Хотя мы часто спорим, я вижу в вас силу духа, которую не так легко встретить. Александра покраснела, чувствуя, как ее сердце учащенно забилось. Она старалась скрыть волнение, но голос дрогнул, когда она ответила: — Спасибо вам, Александр Христофорович. Ваши слова значат многое для меня. Они стояли так несколько мгновений, оба осознавая, что между ними происходит нечто большее, чем обычный разговор поэтессы и цензора. Вдруг Бенкендорф отпустил ее руку и вернулся к своему столу, стараясь сохранить деловую манеру поведения. — Ну что же, давайте приступим к работе, — сказал он, пытаясь вернуть себе привычную строгость. Александра встала напротив него, чувствуя легкое головокружение. Они начали обсуждать каждую строку, каждый образ, но теперь их диалог стал другим. Каждый взгляд, каждая пауза наполнялись новым смыслом. Они говорили о поэзии, но в воздухе витало нечто большее — чувство, которое они оба пытались скрыть. Когда работа подошла к концу, Бенкендорф поднялся из-за стола и подошел к окну. Он стоял спиной к Александре, смотря на хмурое небо Петербурга. В тишине комнаты лишь слышались шуршание бумаги да редкие звуки уличного движения за окном. Александра наблюдала за ним, ощущая странную тревоги. Ей хотелось подойти ближе, прикоснуться к нему, но страх и смущение удерживали ее на месте. Наконец, Бенкендорф обернулся, и их взгляды встретились вновь. На этот раз его глаза были полны тепла и понимания, будто он видел ее такой, какой она была на самом деле — не просто дерзкую поэтессу, а женщину с богатым внутренним миром и глубокими чувствами. — Александра Сергеевна, — начал он, медленно подходя к ней, — я должен признаться… Его голос дрогнул, и он остановился всего в нескольких шагах от неё. Сердце Александры бешено колотилось, и она едва дышала, ожидая продолжения. — Вы привыкли бить словами в цель. Но сегодня я понял, что тронуть душу можно не только ими. Она посмотрела на него с удивлением и надеждой одновременно. В этот момент все вокруг исчезло: шум улицы, холодная атмосфера кабинета, даже сама действительность. Остались только они двое, стоящие лицом к лицу, окруженные тишиной и теплом их взаимного чувства. Бенкендорф сделал еще один шаг вперед, и теперь они оказались совсем близко друг к другу. Он протянул руку и осторожно коснулся ее щеки, проводя пальцем по подбородку. Это легкое касание вызвало у Александры волну приятных мурашек. — Я давно хотел сказать вам это, — прошептал он, наклоняясь ближе к ней. И вот тут произошло то, чего никто из них не ожидал. Их губы встретились в нежном, но уверенном поцелуе. В этот момент они были одни, вдали от всех забот и тревог, связанных с их положением и обязанностями. Поцелуй был коротким, но полным страсти и искренности. Теперь их отношения, давшие трещину после возвращения Пушкиной в Петербург, снова окрепли. — Предлагаю вам в ближайшие дни, — Александр слегка улыбнулся ей, — встретиться в более спокойной обстановке. Тогда у нас будет время обсудить не только поэзию, но и наши собственные мысли и желания. Опустив глаза, она скрыла сомнения и внутренние терзания. Ее душа разрывалась между вспыхнувшими чувствами и пониманием того, что перед ней стоит человек, чьи решения могли изменить жизни многих людей, включая ее друзей-декабристов. Но сейчас, в этой комнате, все казалось иным — важным было только то, что происходило между ними двумя. — Я… понимаю, — наконец выдавила она, пытаясь найти нужные слова. — Ваше предложение весьма… неожиданно. Бенкендорф заметил ее неуверенность и мягко взял ее за руку. — Поверьте мне, Александра Сергеевна, — сказал он, глядя прямо в ее глаза, — иногда нужно уметь отделять личные чувства от служебных обязанностей. Мы оба знаем, насколько сложна наша жизнь, но разве не стоит искать моменты счастья там, где это возможно? Его слова прозвучали искренне, и Александра почувствовала, как ее сопротивление постепенно ослабевает. Она знала, что должна быть осторожной, ведь их отношения могли вызвать много вопросов и пересудов, особенно учитывая ее статус известной поэтессы и его положение в обществе. Но в глубине души она уже приняла решение. — Хорошо, — ответила она, подняв голову и встретившись взглядом с Александром Христофоровичем. — Давайте встретимся завтра вечером. Знаю одно тихое местечко, где мы сможем поговорить спокойно. Бенкендорф улыбнулся, видя ее согласие. — Буду ждать нашей встречи с нетерпением, любезная, — сказал он, нежно сжимая ее руку. В следующий момент распахнулась дверь, и Пушкина вздрогнула — в кабинет Бенкендорфа ввалился Константин Данзес. Они давно не виделись, и с тех пор друг сильно изменился. Темный тревожный взгляд метался по комнате, пока не остановился на лице Александра Христофоровича. — А вы умеете удивить, молодой человек, — сказал тот негромко. — Некоторых людей ко мне и силой не затолкать под конвоем, но вы так резво мчитесь… Данзес быстро кивнул Александре в знак приветствия, и остановился перед столом Бенкендорфа, тяжело дыша. — Иванка Пущина! — выдохнул он. Бенкендорф не изменился в лице, но светлые голубые глаза стали опасно синими. Но он по привычке молчал, предпочитая слушать. — Я отправил ей письма… в Сибирь… И получил их обратно… — хрипло проговорил мужчина. — Такой ссыльной там просто нет. Понимаете?! Глава жандармов медленно встал из-за стола, задумчиво глядя перед собой. Растерявшаяся Александра переводила взгляд с одного на другого, пытаясь уловить основную суть, но все равно ничего не понимая. — Как же все-таки интересна судьба, — глухо проговорил Александр Христофорович. — Занимаясь охотой на вольнодумие, попался сам. Любезная, — обратился он к Пушкиной, — останьтесь. Вам это понравится. Или нет.