Глава 30. Лед и пламень

Бенкендорф говорил приглушенным, почти зловещим голосом, который эхом отдавался в тишине кабинета. Лампы мерцали, отбрасывая мрачные тени на его бледное, напряженное лицо. Александра ощущала, как ее мир стремительно рушится — не просто переворачивается, а летит в бездну, бесконечно при этом вращаясь. — Есть три документа, — голос главы жандармов звучал холодно и безжизненно. Он больше не притворялся, что читает бумаги, его взгляд был устремлен вперед, пронзая пространство. — Первый о ссылке, второй о казни. В третьем решение суда не указано, и он хранится у меня. Кто захочет узнать судьбу Пущиной, увидит одну из двух бумаг. Все зависит от того, что за человек. Константин едва сдерживал дрожь, сглатывая комок в горле. Его руки сжались в кулаки с таким хрустом, что звук отозвался болью в ушах Александры. Она заметила это движение и почувствовала горькую грусть. Если бы она не была здесь, в этом кабинете, граф вряд ли раскрыл бы свои карты. Или все-таки открыл бы… Но тогда его бы ждал новый удар. Прямо в лоб. От Данзеса. — Вы потворствовали этому? — глухо выдавил из себя Константин, едва справляясь с волнением. — Я лишь обеспечил перевоз Иванки Пущиной во дворец, — ответил Бенкендорф, сохраняя ледяное спокойствие. — Да вы же понимаете, что он ее мучает! — с отчаянием вскричал Константин, делая резкий шаг к столу. Его глаза горели гневом, кулаки были сжаты до белизны костяшек. Бенкендорф мгновенно поднял голову, и его глаза опасно блеснули, словно два клинка, готовые нанести смертельный удар. Даже Александре, стоящей в стороне, стало жутко. В комнате повисло напряжение, воздух казался тяжелым, словно свинцовым. — Я не бываю в королевском дворце иначе как по приглашению самого царя или по службе, — медленно произнес Бенкендорф, подчеркивая каждое слово. — Вина декабристов перед государем велика, но его милосердие не допустит пыток и истязаний. Иначе он приказал бы мучить Пущину прямо в тюрьме. Вы меня понимаете? Данзес стоял, опустив голову, подавленный и разбитый. Ни слова не вырвалось из его уст — он пытался принять неизбежное, но сердце отказывалось верить в происходящее. — Она… — проговорил он хрипло, пытаясь собраться с мыслями. — Он… Зачем? — Константин Карлович, я напомню, что ваша невеста вырвалась в первые ряды декабристов, с возгласом «За Константина и жену его Конституцию». Стать царской фавориткой вместо смертной казни — звучит почти как дар небес. В следующий момент Александра резво метнулась вперед, загораживая собой то ли стол Бенкендорфа, то ли самого графа от разгневанного лицейского друга. Она не рвалась защищать главу жандармов, и вообще выскажет ему все потом, громко и гневно. Только Данзеса необходимо остановить прежде, чем он нападет на Бенкендорфа и угодит под арест, столкнется с огромными проблемами. Но тот не хотел видеть ее и слышать призывы, лишь рвался вперед, яростно сверкая глазами. — Успокойся, Констанс! — А ты вообще утихни! — прорычал он, и схватил Александру за плечи. — Пущина ради тебя пожертвовала всем! Сгубила свою молодость, чтобы тебя собой заслонить! А ты! С Николашкой водишься, да?! К этому, — косой взгляд на графа, — на чай ходишь! — Констанс… — она опешила, не понимая, что происходит и не снится ли ей это. — Я прошу тебя, успокойся… — прежде дерзкая и сильная, Александра стояла в замешательстве, пытаясь собрать мысли в голове воедино. — Обезьянка ты наша! — прошипел он в ярости, искренне желая нанести удар побольнее — в самую суть ее души. Вся кровь бросилась Александре в лицо. Потеряв голову от злости, она кинулась на Данзеса, забыв о том, что она женщина, а он — крепкий мужчина с военной подготовкой, еще и на пару голов выше. Мысли затуманило, уши заложило, и она только слышала звон пощечин, а еще собственный отчаянный крик. Растерявшийся от такого напора Константин кое-как схватил ее за руки, но она продолжала брыкаться. — Замолчи! Не смеешь! На дуэль! — рычала поэтесса, сверкая глазами; обидное лицейское прозвище из уст друга — самое болезненное оскорбление. — Ты у барьера будешь это повторять, если не извинишься! Тут у Александра Христофоровича лопнуло терпение. Быстро выйдя из-за стола, он ухватил за шиворот одну, оттолкнул в сторону другого. Для верности и большей убедительности протащил Пушкину в самый угол кабинета и усадил на стул. — Хватит! — резко сказал он, возвращаясь на место. — Устроили тут смуту! Еще одна такая выходка — отправитесь прямиком под арест! — У нас здесь не Петропавловка, — фыркнула Александра. — А комната для предварительного заключения все-таки есть, имейте в виду, — уже спокойнее отозвался граф, и поднял взгляд на безутешного Данзеса. — Молодой человек, не рвите мне душу. Ступайте подобру-поздорову. Приговор не изменить нашими желаниями, а царскую волю — тем более. Но тот не уходил. Продолжал смотреть на Бенкендорфа внимательно, над чем-то размышляя. Потом, уже, забыв про Пушкину, рассерженно сопевшую в своем углу, задумчиво рассматривал главного цензора страны. А тот упорно его не замечал, всем своим видом давая понять, что сказал последнее слово. — Послушайте, Александр Христофорович… — голос Данзеса прозвучал едва слышно, наполненный тихой грустью. Такой тон у него был лишь однажды, еще в лицее, когда пришло письмо о кончине его любимой бабушки. — Вы ведь тоже умеете любить, правда? Даже ледяные сердца способны испытывать это чувство, и не пытайтесь убедить меня в обратном… Тишина. Лишь скрип пера да глухое дыхание нарушали тишину. Все оставалось прежним. — Я не смею настаивать… — добавил Данзес, сглатывая комок в горле. — Но все же прошу вас, умоляю: поставьте себя на мое место. Попробуйте представить, что ваша любимая исчезает неизвестно куда, попадает в чужие руки. И совершенно неважно, насколько эти руки нежны. Скрип пера оборвался. Тяжелый взгляд Бенкендорфа словно давил на плечи Александры, хотя она не осмеливалась поднять глаза. Надежда на его милосердие была крошечной, но мысль о судьбе Иванки терзала душу. Даже если бы она решится выйти на Сенатскую площадь и кричать там то же, что и Иванка, ничего не изменится. А ведь Николай Павлович дал обещание пересмотреть дело Пущиной… Лжец… Нужно было быть хитрее, вспомнить все его посулы. Ни единого не сдержал! Слезы отчаяния тут же навернулись на глаза. — И вы бессильны что-либо изменить, Александр Христофорович, — продолжил Данзес. — Все, что вам остается, — это молча наблюдать, как утекают минуты, и мучиться от угрызений совести… — Хватит! — резко оборвал его граф, и в воздухе повисло напряженное молчание. Часы на стене мерно отсчитывали секунды. Александра подняла взор и увидела, как Данзес медленно поднимается на возвышение, приближаясь к столу Бенкендорфа. Затем, опустив голову, он встал перед ним на колени. — Так, — Бенкендорф помедлил, прежде чем окунуть перо в чернильницу. — Мне это порядком надоело. Пушкина резко вскочила, уже перестав дрожать и сжав кулаки, она готовилась присоединиться к Данзесу. Несмотря на ссору, она не отдаст Иванку без боя! И уже сейчас подалась вперед, готовая применить все чудеса ораторского мастерства, что постигла в лицее. — Любезная, — граф встал из-за стола, — ступайте домой. Сейчас здесь состоится разговор не для ваших ушей. — Почему?! Я хочу послушать, дать верный совет! — Александра Сергеевна, — ледяной голос неожиданно стал необыкновенно теплым, — вам лучше не участвовать в том, за что могут четвертовать в случае провала. Понимаете? Она встала, чувствуя, как от волнения дрожат колени. — Да… — Ступайте. И Пушкина медленно вышла из кабинета главы жандармов. Сердце ее учащенно билось, по щекам текли слезы, а в голове сосредоточилась лишь одна мысль: даже самый крепкий лед способен таять.