Глава 31. На тронах поразить порок

Нежные пальцы в белых перчатках едва касались подбородка. Малейший протест — и прикосновение превратится в слабую хватку. От темного густого вина в хрустале веяло слабым ароматом трав. — Пей, милая… Осторожно… Не торопись. Николай Романов был предупредителен, вежлив, улыбчив. Он являлся к ней каждый день. Пять дней — поговорить, обсудить поэзию и музыку, рассказать о новостях. Два дня — принести это вино. Устав от сопротивления, Иванка слушала, говорила и пила, пытаясь отрешиться от происходящего и сглатывая боль. Она не знала, в какой из следующих дней он придет с проклятой хрустальной чашей, разве что царь никогда не повторялся. Вино отнимало волю, но лишь на время. Ровно от того момента, как ее отвяжут от стула и снимут цепи, и до того, как сам Николай отнесет на руках в свою спальню. Слезы, мольбы и протесты были тщетны. Пущина пропала. Но оказавшись в объятиях государя, Иванка с глухой, растущей ненавистью понимала, что Романов не солгал: он действительно оставался нежным и осторожным. Ни боли, ни синяков, и, что самое ужасное, надушенный и подчеркнуто любезный император мог доводить ее до экстаза. Шептал нежности, когда она замирала, гладил по волосам, когда она плакала, и в целом чуть ли не представлял собой само воплощение доброты. Иванка ненавидела это напускное благородство, эту лицемерную заботу, сквозь которую просвечивала стальная воля деспота. Лучше бы бил, терзал, мучил — хоть какая-то определенность. А так — она словно тонула в меду, медленно задыхаясь от сладости и безысходности. Она чувствовала себя птицей в золотой клетке, щебечущей фальшивые песни по приказу хозяина. Дни тянулись в мучительном однообразии. Разговоры, вино, спальня. Иногда Иванке казалось, что она сходит с ума, теряет связь с действительностью, растворяется в этом кошмарном сне. Она пыталась вырваться, бороться, но каждый раз терпела поражение. Цепи были не только на руках и ногах, но и в голове, в сердце. Николай Романов покорил ее не силой, а коварством, подкупом, порочной нежностью. Однажды, после очередной порции вина, когда ее сознание уже начинало затуманиваться, Иванка вдруг отчетливо вспомнила Пушкину. Ее смех, ее горящие глаза, ее непокорный дух. Вспомнила их мечты о свободе, о равенстве, о справедливом обществе. И в этот момент в душе Иванки вспыхнул уголек надежды. Возможно, стоит вести себя увереннее. Притвориться. Сказать ему то, что он хочет услышать. Втереться в доверие. Да, будет непросто и может закончиться очень плохо, но разве ей есть, что терять? Когда Николай, как обычно, взял ее на руки, чтобы отнести в спальню, Иванка не задрожала, не заплакала, не запротестовала. Она лишь крепче обняла его, прижалась к нему всем телом, и тихо прошептала на ухо: — Государь, я хочу подарить вам нечто особенное. Николай, польщенный таким переменам, тонко улыбнулся. В ту ночь Иванка была особенно ласкова и изобретательна. Она угадывала каждое желание Николая, опережала его прихоти, дарила ему такие наслаждения, каких он, казалось, никогда не испытывал. Он был в ее власти, опьяненный вином и ее вниманием. Только это всего лишь первая ступень. Увы, царь на то и царь, чтобы сразу уловить нотку фальши и слегка изменить тактику поведения. Теперь он старался не дать ей забыть о прошлом, чтобы идеи о побеге или о сопротивлении больше не занимали мыслей пленницы. Шептал по ночам строки стихов, которые написала подруга. Упоминал, как бы невзначай, названия поэм, приходя к ней для разговоров. — Пора, красавица, проснись… — тихо проговорил он тогда на ухо Иванке, пробудившейся от порочного, хмельного забытья. Она задрожала и прикрылась одеялом. При одном воспоминании о лицейской подруге на глаза навернулись слезы, которые Романов тотчас же вытер подушечками пальцев. Но в его сощуренном взгляде она прочла понимание — он ведь умен и отменно разбирается в человеческих порывах. И сердце Иванки горестно сжалось от тяжелого ощущения безысходности. После этого царь впервые не навещал ее два дня. Затем явился без вина, скользнул задумчивым взглядом по поникшей женской фигуре, привязанной и скованной, и произнес вполголоса: — Мне нужна твоя помощь, милая. — Какого рода? — тихо спросила Иванка. Опустившись перед ней на корточки, Романов нежным движением заправил за ухо рыжий локон. — Ты знаешь Пушкину с детства. Прошла с ней через огонь и воду… Расскажи мне, милая, как утихомирить твою подругу? Какие струны затронуть, чтобы она перестала писать крамолу? Мой главный цензор старается, но… временами как будто что-то упускает. И тогда Иванка подняла голову, глядя на него в упор и больше ничего не боясь. — Нет, — отчетливо произнесла она. Романов хмыкнул, но ничего не ответил, изучая ее лицо пристальным взглядом. — Вы взяли мое тело, но не возьмете душу, — продолжала Иванка. — Вы сломали меня, но не сломаете Сашу, ваше величество. Царь поднялся с корточек, его взгляд стал холоднее, словно ледяной ветер пронесся по комнате. Он медленно обошел вокруг Иванки, наблюдая, как напряжение нарастает в ее теле, но взгляд остается непреклонным. — Ах, вот как… — протянул он, остановившись позади нее. — Ты действительно думаешь, что можешь противостоять мне? Что твоя подруга сильнее, чем вся моя власть? Иванка молчала, лишь ее дыхание стало чуть чаще, но голос оставался твердым, когда она наконец ответила: — Я знаю ее лучше, чем кто-либо другой. Она не сломается, потому что верит в правду. А правда, ваше величество, сильнее любых оков. Романов замер, его пальцы сжались в кулак, но тут же расслабились. — Граф Бенкендорф был прав, — сказал он вполголоса. — Позавчера сказал невзначай, что у декабристки слишком сладкая жизнь, и знаешь, в этом есть смысл. Если не образумишься, милая, придется метаться между дворцом и крепостью, пока не станешь более покладистой. Наклонившись ближе, чтобы его голос прозвучал едва слышимым шепотом, он почти касался губами ее уха и произнес, едва сдерживая угрозу: — Если вздумаешь проболтаться в крепости… твоей Пушкиной на очередной дуэли пуля угодит прямо в лоб. — Нет… — Иванка вздрогнула в ужасе. — Не надо… — Действительно, — подумав, согласился царь, и у нее почти отлегло от сердца. — Слишком заметная смерть. Лучше стрелять в живот — вполне туманно и неоднозначно. Задрожав, Иванка расплакалась, по бледным щекам потекли дорожки слез. Плечи сотрясались, она кусала губы и не могла остановиться. Тогда Николай нежно погладил рыжие волосы, разметавшиеся по худым плечам, успокаивая. — Тише, тише, милая… Ничего с твоей Пушкиной не станется, пули сами на нее не набросятся. И Романов вышел, оставив ее одну в тишине. Удаляющиеся шаги гулко отдавались в коридоре, словно эхо грозовых раскатов, предвещающих бурю.

***

Тяжелая ночная пелена окутывала Петербург. Холодный воздух, сырость и мрак скрывали нечто таинственное. Никто из горожан даже не подозревал, что в эту ночь рядом с зданием тайной канцелярии разыгралась странная сцена. Полицейская карета, сопровождаемая лишь одним жандармом, бесшумно остановилась неподалеку. Из приоткрытой двери вышли двое мужчин. Один из них, хмурый и решительный, приказал своему спутнику остаться на месте, что-то злобно прошипел жандарму и вытащил из кареты молодую женщину — она едва держалась на ногах, словно находилась в глубоком обмороке. Мужчина осторожно передал ее второму человеку, стоявшему у дверей канцелярии, и снова угрожающе посмотрел на жандарма. Карета, теперь уже пустая, тихо покатила прочь. На следующее утро император Николай Романов получил короткую официальную депешу от петербургской жандармерии. Иванка Пущина, которую перевозили на Заячий остров сроком до одной недели по высочайшему повелению, оказалась не закованной в цепи. Воспользовавшись этим, женщина набросилась на своего единственного конвоира, металась вдоль набережной и, наконец, бросилась вниз головой в ледяные воды Невы. Тело пока что не нашли. Романов тяжело вздохнул, прочитав эти строки, и прикрыл глаза. — Ах, эта проклятая женская дерзость! — пробормотал он с раздражением. — Глупая гордость, хуже бунта! Царь взял в руку тяжелую хрустальную чашу и с яростью швырнул ее на пол. Сосуд разлетелся на тысячу сверкающих осколков, рассыпавшихся по паркету, словно символ разбитых надежд и непокоренной воли.