Глава 42. Умоляю, перестаньте

За окнами дворца снежинки кружились в медленном танце, словно предвестники грядущей беды. Петербург снова утонул в белом саване, но Александра Пушкина больше не страшилась этого цвета. Люди и события были куда ужасней, а любой цвет можно перекрыть другим — достаточно лишь найти краску потемнее. Например, алый… Сжав в ладони разорванный конверт, она медленно двигалась через залу, будто не замечая настороженных взглядов придворных. Взгляд ее был устремлен вперед, и ничто — ни сотни императоров, ни злые языки — не могло остановить ее теперь. Целей было две. Леони в синем платье, кокетливо обмахивающаяся веером, стояла рядом с братом, который притворялся увлеченным видом зимнего вечера за окном. Они казались спокойными, даже беспечными, но Александра видела все иначе. На расстоянии десятка шагов от них она остановилась и срывающими движениями стянула с себя белые перчатки. С каждым шагом каблуки ее новых туфель громко цокали по мрамору. Подойдя к Жоржу, она без колебаний бросила перчатку к его ногам. Затем резко развернулась к Леони, и, не говоря ни слова, хлестнула ее по лицу оставшейся перчаткой.

За неделю до этого.

Жестокие письма просачивались в жизнь Александры ежедневно, словно змеиный яд, по одному, изредка по два. И всегда в те часы, когда Бенкендорф был поглощен службой или предавался сну. Казалось, некто зловещий наблюдал за каждым движением семьи, выжидая момент, чтобы нанести удар в самое сердце. Уже полгода Пушкина находила эти надушенные конверты, источающие приторный аромат предательства, то дома, то их коварно вручали во дворце. Сомнений не оставалось — змея пригрелась в самом близком окружении, но открыть правду мужу Александра не смела. Домашние письма летели в ненасытное пламя камина, пожираемые огнем, а те, что настигали ее во дворце, словно растворялись в воздухе, исчезая без следа, словно их и не было. Когда гневный запал утих и Александра поняла, что следовало сохранить парочку конвертов, ей перестали присылать их домой. «Разве вам не совестно виться возле достойного семьянина? Господин Гончаров вас не стоит!» «Не невеста и не жена, но мать. Нельзя гордиться распутством». «Вас следовало бы держать в Михайловском имении, но государю слишком нравятся потешные обезьянки». «Вот, что случается, когда женщинам дозволяют писать стихи». Оскорбления были изощренными, но со временем Александра видела авторство одного человека. Жестокая клевета, оскорбления, фамильярности, насмешки. Она никогда бы не позволила себе даже подойти к Гончарову и заговорить с ним, но это не мешало Александру Христофоровичу мило отвечать на любезности Леони, которая так и терлась вокруг него. Но в своем муже Пушкина не сомневалась. Во всяком случае, пока в один прекрасный зимний день не приняла утреннюю почту в его отсутствие, и вскрыла маленький конверт с пошлыми стишками. Какой вздор! Она сама писала подобное в первых классах лицея, но автор, видимо, считал себя поэтом от Бога. Некая девица завуалированно писала Бенкендорфу о страсти и высших материях, только сейчас Пушкину взволновало не это. Сладковатый запах одеколона, которым веяло от конверта, ничем не отличался от запаха на конвертах, приносимых ей. А в конце письма стояла витиеватая подпись Леони Дантес. А в приглашении графа Бенкендорфа в гости к Дантесам, написанного уже другим почерком и на скверном русском языке, стояла подпись Жоржа. Александра выпрямилась, и у нее перехватило дыхание. Сердце сжалось от осознания страшной истины. Как же она могла быть такой слепой? Теперь все стало на свои места — загадочные письма, сладкий запах одеколона, который преследовал ее повсюду, словно невидимый шлейф предательства… Все это время враг находился ближе, чем она могла себе представить. Жорж Дантес, этот обаятельный француз, всегда казавшийся таким вежливым и обходительным, оказался не кем иным, как искусным манипулятором, играющим на чувствах и слабостях окружающих. А Леони и того хуже. Она давно засматривалась на графа, пыталась увлечь его беседами, бойко стрекотала на французском, и Александра стала ей помехой. Пушкина почувствовала, как земля уходит из-под ног. Ее мир рушился на глазах, и теперь перед ней стоял выбор: молчать и терпеть дальше, надеясь, что все само собой разрешится, или действовать решительно, чтобы защитить свою семью и честь. Но как можно бороться с врагом, который уже давно внедрился в самые сокровенные уголки ее жизни?

***

Собрав всех на светском вечере, император уже не собирался никого завуалированно оскорблять или наоборот приманивать любимчиков. Находясь рядом со своей женой, он улыбался гостям и приветствовал их. Играла музыка, и все было славно. Ровно до той минуты, когда Александра ступила в зал. По толпе нарядившихся дворян пробежал легкий ропот, а потом раздались приглушенные шепотки. — Он здесь? Все знают! Граф уж идет! — Ох, что будет… Неловко-то как… — Граф знает? Тихо! Вот идиот… — Большой талант — большая беда… Ей это кажется или все происходит воочию? Злой смех за спиной, слезы на глазах, фальшивая кроткость на лице Жоржа Дантеса, ядовитая и скупая улыбка Леони. Непонимание на лице Анатолия, явившегося сюда с супругой под руку. Или ей все кажется? Возможно, она сходит с ума? Или ее действительно обвиняют в измене супругу? Бенкендорфа рядом не было, он остался с жандармами, разговорившись возле дворца, пообещал догнать ее. «Не надо! — рвались на свободу горькие мысли. — Прошу, хватит!» Время и пространство сжалось, сдавливая поэтессу в невидимый кокон душного воздуха. Шепоты и косые взгляды буквально вонзались в ее спину, заставляя каждый трепетать от напряжения. Она чувствовала себя загнанной в ловушку, окруженной враждебностью и недоверием. Петербург, который она когда-то считала своим домом, вдруг превратился в арену для суда над ее честью и достоинством. Взгляд метнулся по залу, ища поддержки или хотя бы понимания среди знакомых лиц. Но вместо этого она увидела лишь холодные глаза и натянутые улыбки. Даже Анатолий выглядел растерянным и смущенным, словно сам не знал, как реагировать на происходящее. А вот Жорж Дантес… Его лицо сияло фальшивым сочувствием, но в глубине глаз Александра уловила искру злорадства. Это был тот самый взгляд, который она уже научилась распознавать — взгляд охотника, наслаждающегося победой. Слезы жгли глаза, но она сдерживала их изо всех сил. Неужели все, что она строила годами, рухнуло в одно мгновение? Неужели ее репутация, имя, известность, любовь к мужу — все это теперь ничто? В голове звучали голоса, осуждавшие ее, обвинявшие в грехах, которых она не совершала. Но кто поверит ей? В этот момент Александра поняла, что должна сделать выбор. Либо смириться с позором и позволить окружающим топтать ее достоинство, либо встать и бороться за свое имя. Но как? Решение пришло мгновенно. Сглотнув горький ком в горле, Александра решительно пошла вперед, невежливо расталкивая людей.

***

Александр Христофорович вернулся, когда гости пошли танцевать, а Дантесы договорились о месте и времени, и поспешили убраться восвояси подальше от главы третьего отделения. Александра застыла на месте, глядя сухими глазами в одну точку. — Любезная! — он рванул ее за плечо, развернул лицом к себе. — Что ты натворила?! Между ними повисло тяжелое молчание, словно густое облако. Александр Христофорович смотрел на жену с недоумением и тревогой, пытаясь понять, что произошло. Его рука еще сжимала ее плечо, но теперь уже мягче. Глаза Александры оставались сухими, но в них читалась целая буря чувств — боль, страх, отчаяние и решимость. — Ничего, — ответила она тихо. — Я ничего не сделала. — Пойдем домой, милая. Он попытался взять ее за руку, но Александра увернулась, обвила руками его шею и быстро поцеловала. А потом отпрянула и бросилась бежать через зал. — Я вернусь! — крикнула она напоследок. — Я обязательно вернусь! Но две белеющие на светлом мраморе перчатки Бенкендорф заметил только после того, как жена скрылась из толпы, словно ее никогда здесь и не было.