Часть 26

      Я здороваюсь. А что мне ещё остаётся делать? — Здрасьте, Юрий Михайлович!       Миша не издаёт ни звука, только выдвигает вперёд челюсть. Зная историю их отношений, не могу его винить. Я на своего папу за короткое время перед отъездом обиделся, а с Михой таким бескомпромиссным тоном общаются всю жизнь. Мишин отец переводит взгляд с Миши на меня и обратно. Потом вздыхает и легко ударяет кулаком по своей опоре.       — Почему вы оба такие безмозглые, а?       Миша сразу срывается.       — Один местный хочет убить Андрея, а ты…       — А я его очень хорошо понимаю. Тебе, Князев, было сказано сидеть на ферме и никуда не ходить. Но ты даже с этим заданием не справился, да?       Миша возмущённо тоже хлопает по подоконнику.       — Папа, Андрей…       — Андрей должен сейчас находиться в общежитии. Князев, можешь пояснить, почему это не так?       Я нащупываю в кармане записку и, прихрамывая, подхожу, чтобы отдать её Юрию Михайловичу. Он смотрит на моё колено.       — Куда ты уже успел влезть, Андрей? В капкан наступил?       Миша опять не даёт мне вставить ни слова.       — На нём проклятие колдуна.       Юрий Михайлович принюхивается и хватает меня за шкирку.       — Ты ещё и напиться умудрился, идиота кусок?       Я качаю головой.       — Всего пару глотков настойки.       — И зачем же ты их употребил, можно узнать?       Мишин отец наконец отпускает меня, а Миша чуть не кидается на него.       — У Андрея нога болит, ему плохо, ему угрожают, понимаешь, нет? А ты здесь устраиваешь допрос. Так вон, у тебя в руках вещественное доказательство, бери и сам читай.       Юрий Михайлович качает головой.       — Миша, ты можешь помолчать хоть пять минут?       — Нет, б.…, не могу! Ты меня достал своей слежкой. Ты и твои прихвостни. Я уже взрослый. И буду делать, что сам захочу.       Я пытаюсь остановить Мишин поток сознания.       — Мих, послушай…       — Нет, это он пусть послушает. Слышишь, отец? Мы всё равно добьёмся своего и свалим отсюда. Ты не запрёшь нас по разным углам и не сможешь удержать. Мы тебе не твои тупые оловянные солдатики, вроде Аслановича.       — Мишка, давай потише.       Я вспоминаю, что мы в больнице. Но моё предупреждение уже бесполезно. Миху понесло.       — Он сам начал с наездов. А мы ничего такого не сделали. Пусть скажет спасибо, что мы не умотали сразу к Шурке и Пору. Сделаем это завтра.       Юрий Михайлович долго смотрит на Мишу, медленно выдыхает и опять опирается кулаком на подоконник.       — Миша, т… м…, ты что, хочешь получить от меня подзатыльник прямо сейчас?       Миша беленится ещё больше.       — А чего ты, батя, решил меня предупредить? Просто бы ударил, как всегда.       — Мишка, помолчи, пожалуйста.       Я уже хватаю Горшка за плечи, а он отпихивает меня.       — Если ты, Князь, трус, то это не значит, что я должен молчать…       — Блин, Миш, ну зачем тебе сейчас провоцировать своего отца?       Миша начинает размахивать руками у меня перед носом.       — Офигеть, он шлёт тебя в дырень, где даже электричка не останавливается, а ты, ё-моё… У нас важные события впереди. Мы должны сейчас быть в городе, на Ваське, среди движа. Я тебя, Андрюх, просто не понимаю.       Юрий Михайлович очень тихо говорит.       — А ты, Миш, попроси своего великого поэта прочесть то, что он написал за эти дни.       Я сглатываю и быстро выпаливаю.       — У меня не было времени.       Юрий Михайлович говорит нарочито безжизненным тоном.       — Но на выпивку ведь нашлось?       Миша опять закипает.       — Сочинять — это тебе не клоунов в погонах дрессировать. Для творчества нужно нормальное окружение.       Его отец кивает.       — Да, Миш. Андрей же мёрз в лесу без еды, воды и крыши над головой, так ведь?       У меня пробегают мурашки по спине. К чему Юрий Михайлович клонит? А Мишин отец внезапно переводит взгляд на меня.       — Часто развлекал поварих игрой на гитаре, а, Князев? Или, может, на ферме на хрен тебе сдались и гитара, и твои писульки?       Я открываю рот, но не успеваю ничего возразить. В напористости отец и сын удивительно похожи.       — Ты, Андрей, тунеядец высшей степени, которому уже наскучили и развлекушки с группой. Потому что гитара тоже требует усердия и усидчивости. Как и писательский хлеб. У тебя был талант художника от природы, но ты палец о палец не ударил, чтобы его развить.       Я прикусываю губу до металлического привкуса, чтобы не сорваться самому. А Юрий Михайлович продолжает.       — Проклятье, о котором ты говоришь, Миша, называется алкоголизм. Все погибшие любили пригубить глоток-другой.       Я умудряюсь вклиниться с оправданием.       — Я совсем немного выпил, Юрий Михайлович.       — А вчера ты был трезв, да, Князев?       Миша опять влезает.       — Какая разница?       Мишин отец усмехается.       — О, и ты, Миша, ведь знаешь, что нет. В твоём хвалёном новом клубе Князев без чужого контроля будет пить не просыхая. И не напишет больше ничего, как не написал ни строчки сейчас.       — Он сильно уставал на работе.       — Ему просто было лень.       Я чувствую, как к ушам приливает кровь и от обиды, и от стыда. А Юрий Михайлович давит меня дальше.       — Миш, это ведь ты ради товарища, которому якобы грозит опасность, с грыжей и подозрением на смещение позвонков трясся на машине до его села?       Я уже сам психую.       — Чего? Мих, ты сдурел, что ли? Ты же инвалидом можешь так стать.       Теперь Миша отмахивается от моих слов.       — Андрей, не лезь. Потом поговорим.       Юрий Михайлович понижает голос и теперь звучит совсем зловеще.       — А Андрей был хотя бы в курсе, что ты в Прудках-2?       Миша косится на меня.       — Это неважно.       Юрий Михайлович кивает головой.       — Ты прав, Миш. Это так же неважно, как, уезжая на три дня, не забыть взять с собой гитару, которую привёз друг. Я вынужден извиниться. Наивный и безмозглый из вас двоих только один. Ты.