Часть 32

      Я от ужаса не могу пошевелиться. От волков шею надо защищать? Или лицо? Или уже ничего не поможет? А ведь Сергей Борисович меня предупреждал.       — Не рыпайся, малец. Отелька, это свой.       Сыр-бор опять появляется из ниоткуда и гладит волчицу между ушей. Она тыкается носом ему в ладонь, а потом в ногу на уровне колена. Щенок побежал к маме, а у меня ноги не выдерживают дрожи, и я сажусь прямо на мокрую землю. Сергей Борисович нежно треплет шерсть дикого зверя.       — А давай и твоего дитёнка, Отелька, Андрейка назовём. Вишь, какие оба бестолковые: лазят, куда не просят.       Волчица последний раз пригибается под ладонью Сыр-бора и уходит вглубь леса, подхватив щенка за загривок. Я, измазав в грязи ещё и ладони, поднимаюсь с земли. Сергей Борисович качает головой.       — Хорош, жених. Только банника тобой пугать.       — Я не знал, что здесь болото.       Сыр-бор смеётся.       — Осушили его лет сорок назад. Но ты, рекрут, как я вижу, нашёл для себя кусочек. Вроде же спортивный малый по выгляду должен быть. Чего ты несграбный такой, а, боец?       Я пожимаю плечами. Просто здесь место дурацкое: всё идёт наперекосяк. И, кстати, имя у волчицы какое-то странное.       — Сергей Борисович, а почему она Отелька?       — Аделька. Адель. Немка же тоже по отцу, как и сынишка её, но он на батю больше похожим вышел.       — Так она собака, а не волк на самом деле?       Сыр-бор хмурится.       — Добрая она волчица. Вон от бешенства волки приманки справно поели, что с вертолётов посбрасывали, лепей собак твоих. В тех хоть ты стреляй для прививки.       Он вздыхает.       — Хоть Аделька и молодая совсем, а за ей стая вся и пара овчаров, что с фермы сбёгли.       Председатель долго молчит, а потом продолжает более хриплым голосом.       — Здесь завсегда земля волками славилась. Но людей они не трогали, а как завод поставили, так на волков взъелись. Почти всех повырезали за столько лет. Только раней молодняк выбивали, а тут на матёрых позарились, дурни. Ну и стали волчицы с собаками гулять, а людям свою шавку жалко навязать, так они дикое ничтожат. Так мамку её и пристрелили. Сиротой девка осталась, но выросла умницей. Зловала по малолетству, но теперь мы с ней подружились.       Я вспоминаю про руку Сыр-бора.       — А это не она вас случайно укусила?       Сергей Борисович дёргается.       — Коли б она, живым бы не ушёл. У неё силы больше, чем у Эльвирки.       Сыр-бор забирается на телегу, помогает влезть мне, и мы едем по трещащим сучьям, упавшим во время урагана.       — От, Марленовичу дел подбавилось. Смотри, как бы до срока хату не пришлось вертать хозяину.       — Марленович — это лесник?       Сергей Борисович кивает.       — Ну. Хороший мужик. Только конь у него дурной. Кобыле моей ногу попортил, как лётал от оводней. Ну да и леший его покарал: свернул себе шею в канаве. Митька-конюх аж серый был от переживаний.       Охренеть. Вот коня ему жалко, а меня нет? Сыр-бор косится в мою сторону.       — Про что зажурился, боец?       Надо бы сказать председателю про Митьку, но мне уже надоело выглядеть неудачником, который сам не может решить свои проблемы.       — А кто волков убил? Местные или дачники?       Сергей Борисович дёргает вожжами, перекладывает их под мышку, достаёт папиросы себе и мне и прикуривает их с одной спички, прикрыв огонь ладонями от ветра.       — Не бери до головы, Андрей. Нема их болей.       — Совсем никого не осталось?       Мой голос звучит слишком удивлённо. Сергей Борисович перехватывает вожжи обратно в ладони, держа папиросу в уголке рта.       — А ты как думал, рекрут? Природа долго терпит, но после не хибит.       Опять их хитроумные словечки.       — Не жалеет?       — Не промахивается с расплатой.