Часть 40

      Татьяна Ивановна вручает мне кусок верёвки, мыло и тазик, а сама кивает на табурет с серой тканью.       — Боты кинь на подлоге, и одёжу, как сменишь, тоже на пол, с утра почищу, не до их. Часу мало у нас, хлопец, не вошкайся, каб мне по темени с грязюкой не разбираться.       Какой ещё грязью? Когда вы мой труп закопаете? Я поднимаю голову: ну да, над башкой крюк, ввёрнутый в потолок. Как раз для вот этих приблуд, ну кроме… Решаюсь всё-таки уточнить.       — А зачем мне тазик?       Женщина легонько ударяет себя по голове и уходит вглубь хаты.       — От, я, бабка дурная, Андрей. Как же я так осрамилась? Не дерушкой же тебе, что ноги обтирать…       Она возвращается с оранжевым полотенцем.       — Бери, как у вас, сподручнее будет. Мне его мамка Борисыча на юбилей подарила. Вы, городские, все деликатные очень.       Стоп! То есть мне предлагают просто помыться? А на х.. тогда верёвка? Татьяна Ивановна смотрит, что я не спешу приступать к делу, и качает головой.       — Не буду я за тобой подглядывать: чай не тёлочка-первогодка. Коли управишься с помывкой, так стукнешь мне, чтобы я после тебя подтёрла. Одёжки старые, сыновы. А мочалку я тебе свежую отрезала, не пужайся.       И грозит мне пальцем.       — Чугунок один нагрела, ось, на лавке, но болей по земле не качайся. И воду зазря не плёскай: в колодце не богато, с тазика линёшь потом на огурки под окно. Им тёплая для росту.       Я киваю. Вроде можно выдыхать: чтобы присутствовать на этой странной свадьбе, не обязательно быть мертвецом самому. Да и заляпался я, и правда, в грядках от души.       Хреново, в грязном было удобнее. Я чешу плечо: льняная рубашка царапается сотней мелких заноз внутри ткани. И стопы без носков немного мёрзнут. Вижу в окно, что солнце уже садится. Мы с Тамарой Ивановной перебрали, пересчитали и перемыли всю посуду в доме. Блин, Сыр-бор обещал съездить за вещами, но сейчас не до этого. А, может, я пока очень быстро сгоняю к Мишке в гости или хоть до школы за тетрадкой?       — Татьяна Ивановна, я пойду, немного прогуляюсь?       — Сиди ровно. Ещё будем для Жанны венок плести.       — А не сама невеста должна, ну или ваша трижды вдова…       Татьяна Ивановна строго смотрит на меня.       — Наплела девка уже. До того ж надо знать каждую травинку, силу её. А то кукушкины слёзы или полынь вдовью вденешь в судьбу. Девки на зёлки нынче не глядят, только мы с Томкой и умеем. Вот волошка — верность, звоночек — добро…       Женщина ловко переплетает василёк и колокольчик и подхватывает следующий пучок травы.       Голос моей наставницы убаюкивает, и я опять роняю очередную хитрую траву от сглаза и наговоров. Татьяна Ивановна кладёт венок на стол и тушит одну лампу.       — Иди, кладись за печкой, а я покуда двери замкну. На улицу по нужде ночью не ходи, я ведро помойное в сенях поставлю.       Я встаю с лавки, и ногу прошивает болью. Блин, сильно затекла, сейчас сделаю пару шагов и отпустит. Или ещё пару. Или не отпустит. Сажусь на лежанку, а колено невыносимо ноет. Лучше бы я оставался спать на лавке. Я смотрю, что лампа в сенях ещё горит: хозяйка решила всё-таки застирать мои джинсы.       — Татьяна Ивановна, а у вас настойка, может, есть?       — В городе своём сопьёшься.       — Да я только…       — Не гоню сама и не одобряю. Мужа схоронила — и всё. Хватит.       Вот и поговорили. Хотя тоже вроде в травах разбирается. Может, начальник рассказал. Б...., хоть бы порисовать, а то и не улечься удобно, и заняться нечем. Татьяна Ивановна, вытирая руки, тяжело переступает порог и, щурясь, вглядывается в мою сторону.       — Что, хлопец, крутишься? Вся хата от тебя скрипит.       — Нога болит. Колено.       Татьяна Ивановна тяжело вздыхает, тянется к полке у двери и что-то достаёт. Раздаётся жужжание, и в её руках вспыхивает огонёк. Ручной фонарик.       — Покажи, что у тебя. Цапнул кто или ободрал, качаясь в разорке?       Я спускаю ноги с лежанки, встаю и сразу почти падаю обратно. Татьяна Ивановна хмурится.       — Не зря за светом полезла, обожди.       Она накидывает фуфайку, отпирает дверь и через пять минут вываливает мне на одеяло капустные листья и марлю.       — Обмотай своё колено, к утру должно снять.       — Спасибо.       Татьяна Ивановна кладёт на место фонарик, гасит лампу и укладывается сама. Потом бормочет со своей кровати.       — Если только чуть прихватило, Андрей, то это ничего, это с непривычки: в городе все сидят, не ходят.       — Угу.       А что я ещё могу сказать? Что только я сюда приехал, как мне мгновенно начало везти на каждом шагу? Даже не сразу понимаю, что хозяйка продолжает свою речь.       — Но коли ещё тянуть будет, то недобрый знак. Совсем недобрый. Покойной ночи, Андрей!       — Спокойной ночи.       Только бывают ли такие в Мотяево?