Часть 46

      Арсен Асланович, ничего не говоря, выходит из дома. Я вспоминаю о злосчастной купюре.       — Сергей Борисович, я не крал деньги. Я видел, что они были под камнем, но…       Председатель смеётся.       — Вольно, боец. Пойдёшь сейчас перед столом и позвонишь родителям. Небось испереживались уже за любимую кровиночку. И ещё потом по-быстрому заявление ручкой подправишь. Ну и, на тебе, для любовных писем, я только старый план выдрал.       Сыр-бор достаёт из кармана свистнутую мной у него же тетрадь с карандашом и с ней немного потрёпанную общую с новой шариковой ручкой. Я боюсь протягивать руку. Вот это я реально украл. Председатель, видя моё замешательство, качает головой.       — Рекрут, если б я считал тебя вором, то перетянул бы пару раз кнутом и посадил в погреб.       — А тетрадь?       Сергей Борисович кивает на мою сумку в углу. Из дырки около дна просыпались на пол макароны.       — Ты вон мышей лесниковских покормил. Не за то печалишься, Андрей. А будешь, и вправду, девчат баламутить, так мы за их всем селом постоять сможем. Замкни хату.       И председатель оставляет меня в одиночестве. Он тоже мне не верит. Просто так заступился, получается?       — Магомаев, например, или Кобзон. В таком направлении нужно развивать голос.       — Ну какой, ё-моё, Кобзон, папа? Мы будем играть в группе.       Юрий Михайлович держится рукой за калитку, а Миша меряет шагами дорогу около хаты. Меня, вешающего замок на дверь, они пока не замечают.       — Балунов в среду себе вены резал. У Щиголева сотрясение.       — Что, б….?       Юрий Михайлович выпускает порцию дыма и затягивается сигаретой.       — Ничего, просто новости с большой земли рассказываю. Может, Александров тоже срочно сюда в Прудки привезти? Которые подальше от села. И назовётесь сразу «Больные и не лечимся».       Мишин отец кидает окурок на землю и давит его ногой.       — Когда твой хромой товарищ перестанет греть уши и справится, наконец, с ключом, идите в контору. Мне пока надо подумать, что с вами всеми делать.       — Мы сами будем решать.       Юрий Михайлович кивает и цедит слова, не поворачивая шеи.       — Я не знаю, кто тебе вбил в голову эту чушь про артистов. Но я вам сразу ваше будущее покажу. Даже уезжать далеко не надо.       Мишка всё-таки замечает меня и закатывает глаза, показывая, как ему дороги батины лекции. Юрий Михайлович даёт ему подзатыльник и уходит, не оборачиваясь.       Миха всё убегает вперёд, а потом просто берёт меня под руку, потому что я никак за ним не успеваю.       — И надо было бы ещё замедлить перед припевом. У тебя есть, на чём записать?       Я пихаю его локтём.       — Мих, у меня карандаши отобрали, как ты думаешь, магнитофон я привёз?       — Блин, точно. Херово.       — Да тут и света нет.       Мишка сразу начинает суетиться, оглядывая дома.       — Подожди, но в больнице же есть лампы.       — Высоковольтка начинается с фермы.       — Тогда, Андрюх, нам точно надо попасть на озёра. Там студенческий палаточный городок. У них магнитолы есть, Шура говорил, что даже в селе слышно…       Я качаю головой.       — Мих, я на работе здесь. Мне нельзя так просто сбежать.       — Князь, ё-моё, ты тоже председателем хочешь стать?       — Хороший вопрос, малец.       Сыр-бор опять вырастает из-под земли.       — Там твои купцы, боец, оккупировали контору. Так что придётся тебе всё-таки сегодня немного понервничать.       А до этого я жил спокойнее некуда, значит? Миха порывается пойти за мной, председатель хватает его за плечо.       — Пошли, хоть ты молодых поздравишь.       Возле забора ржёт Эльвирка. Я медленно выдыхаю и захожу к комиссии. Незнакомый мне военный допрашивает меня по схеме: родители, школа, учёба, болячки. Потом долго роется в моём личном деле, уточняя про всякие ветрянки и ангины.       — А учебку он потянет? Или сразу только на арсенал смотреть?       Юрий Михайлович кривится, но вдруг произносит совершенно неожиданную вещь.       — Своего б я и сейчас послал. А Князев мелкий ещё. Его через год лучше отправить. Заодно ногу свою долечит.       Я даже не начинал, если не считать капусты и настойки. Стоп! То есть, мелкий?       — Я Михи старше вообще-то.       — Т… м…, Князев! Куда ты в разговор сунешься? Показывай ногу свою.       Арсен Асланович шумно выдыхает, но молчит. А до меня вдруг доходит: Шурка вены порезал.       — Юрий Михайлович, а с Сашами всё хорошо?       Мишин отец внимательно смотрит на меня.       — Резко перестало болеть, Андрей? Если сейчас признаешься, что придуривался, я сделаю вид, что ничего не было. Спокойно работаешь до осени и переезжаешь в часть.       — А если нет?       Юрий Михайлович наклоняет голову.       — Если не признаешься? От трёх до семи лет колонии. Как и твоим приятелям.       Ох...... Я не просил меня сюда этапировать. Я прекрасно бы обошёлся своей комнатой и здоровой, блин, ногой. Я бездумно потираю колено. Юрий Михайлович молчит и продолжает на меня смотреть. Я закасываю штанину.       — Кажется, я неудачно спрыгнул с поезда и подвернул ногу.