Часть 57

      Мишин отец барабанит пальцами по столу уже минут десять. Шурку отправили помогать стерилизовать всякие скальпели и прочую металлическую хрень. А пожилая медсестра, пытавшаяся оттереть спиртом зелёнку с моего лица, ушла на обход.       — Юрий Михайлович, а, может, я сам?       Мишин отец ровно, как сам Миша, поворачивает голову ко мне, явно не понимая, о чём я толкую. Я показываю жестом, как возюкаю невидимой ваткой. Он машет рукой: сядь и не отсвечивай. Я вздыхаю, опять тетрадь забыл в своей палате. Просто сажусь за стол и кладу голову на руки.       Миха тянется со сцены за цветами. Один букет, второй, третий. И вот уже всё пространство между нами завалено цветами. А люди всё идут, становятся в очередь. И она растёт и растёт. А Миха, будто внутри костра. Я смотрю на него, а он постепенно испаряется. И вот я уже на сцене один. Я оглядываюсь, зову: «Мишка!», но его нигде нет. И все смотрят на меня: мол, сделай что-нибудь. Ты же друг его. Соверши чудо, верни нам Горшка обратно. А я не могу. Я даже не могу перестать смотреть туда, где ещё пару минут назад стоял он. Шутил, смеялся, ругался. Жил.       Я поднимаю голову от стола. Сердце бешено колотится и режет глаза. Я тянусь к ним пальцами и понимаю, что по щекам текут слёзы. Юрий Михайлович дёргает головой в сторону выхода из палаты.       — Пошли, Андрей, немного пройдёмся.       Он придерживает мне дверь, когда я выхожу. И я решаюсь спросить.       — Вы сейчас завезёте Саню и уедете или уже завтра с утра?       Мишин отец криво улыбается, заметив, как я избегаю волнующую тему.       — А ты сам как? Потянешь?       Я пожимаю плечами.       — Я не знаю. Мне говорили минимум три месяца реабилитации. А если будет опера…       Я прикусываю язык и чертыхаюсь про себя. Но Юрий Михайлович будто пропустил мимо ушей мою оплошность.       — Ты уверен, что не хочешь домой?       Я качаю головой.       — Нет.       И тут же поправляюсь, чтобы он не подумал, что тусоваться между фермой, частью и больницами-психушками — моя заветная мечта.       — В смысле, пока что нет.       Он кивает, и дальше мы молча терроризируем гулкими шагами коридор, как я с утра с Геннадием Владимировичем. Через тридцать минут хирург выходит из палаты и подзывает Мишиного отца.       — Всё нормально, но не для срочной службы.       Юрий Михайлович что-то тихо уточняет, и я отворачиваюсь, чтобы не подслушивать. Но вскоре Геннадий Владимирович уже окликает меня.       — Андрей, ты… Господи! Ну какой же страшный ты теперь! От, чудак-человек!       Я жду. А хирург, засмотревшись на зелёнку, забыл о цели разговора. Я покашливаю. Геннадий Владимирович вспоминает свою речь.       — Поболтаешь с Мишей пару часиков? Если что не понравится, то сразу кричи. Там вроде в палате ваш рукастый товарищ стекло уже тоже поменял, не просквозит вас. Эх, жаль Юрка, что третьего забираешь, у меня ещё столько ремонта в больнице…       Юрий Михайлович машет рукой в мою сторону.       — Этих попросишь у Борисыча, как оклемаются.       Я сосредоточен на том, что мне теперь придётся самому читать Михе, как он мне в пятницу. Стоп! Этих? Мишин отец больше не будет пытаться нас изолировать друг от друга?