Часть 60

      Свет всё так же слепит глаза, вокруг стоит тишина. Кажется, даже лягушки замолчали. Я дотрагиваюсь до расколотого шлема: красный цвет выгорел до оранжевого. А у меня на пальцах кровь. Я пытаюсь подняться с опорой на порог, но нога затекла, а палки нет. Подползаю к двери и ору в щёлку. — Помогите! Помогите, пожалуйста! Здесь человек умирает! Через пару минут выскакивает санитарка и кидается ко мне, помогая подняться.       — Ох, хлопчик! Ну казали ж тебе, не ходь, чому не подчинився? На пороге послизнулся? Голову ударил?       — Нет, там человек! Надо быстрее его вовнутрь!       Я киваю головой в темноту на углу больницы, которая кажется ещё мрачнее в свете внезапно засиявшего, как прожектор, фонаря. Старушка качает головой и удерживает меня за руку.       — Андрейка, не дотягнешь ты никого зараз, сыночка, только себе навредишь.       Санитарка шустро ныряет в дверь, что-то противно дребезжит, и она выходит обратно.       — Иди на пост, хлопец, потелефонуй Геннадию Владимировичу. И председателю позвони. Там номера, под шклом притиснутые, лежат. Ты по-маленьку иди, но шибко.       Она тяжело вздыхает.       — Ось, матка боска, и труна прудковска.       Мне кажется, что кто-то другой споткнулся на ступеньках, доковылял до стола, где под стеклом действительно лежали номера и дрожащею рукой со второго раза набрал номер хирурга. За окном завыла сирена. Из палат к окнам повыскакивали женщины в халатах.       — Что робится, девки? Пожар?       — Не бачу, мо сборы, Стёпка?       — Чому нас тогда будят?       В телефоне гудки сменяются заспанным мужским голосом.       — Слушаю!       — Геннадий Владимирович, вы можете приехать?       Голос срывается почти на истерические нотки. Человек на том конце трубке наоборот мгновенно собирается.       — Андрей, чётко и внятно, что произошло?       Я пытаюсь вдохнуть, чтобы успокоиться, но понимаю, что еле удерживаю возле уха трубку. Хирург же абсолютно спокойным голосом спрашивает.       — Новый больной?       — Да.       — Кто привёз?       — Он сам.       — Авария?       — Да.       — Из части врач уже у вас?       — Я не знаю.       — Сирена была?       — Да.       Мне с трудом удаётся выдавить из себя даже короткие ответы. Женщины возле окна охают, прикрывая рты рукой. Первой заходит санитарка и качает головой.       — А ну, все живо по палатам. Не загораживаем проход.       В трубке слышно: «скоро буду» и короткие гудки отбоя. Я с третьего раза попадаю трубкой на телефон. Пациентки уже освободили проход, и я вижу, как на этаж поднимается военный лет сорока. С ним девушка в форме с повязкой с крестом на плече. А за ними солдаты в боевой экипировке с носилками.       Санитарка трясёт меня за рукав, дозвонился ли я всем. Я невнятно отвечаю, что врача позвал. Но мой взгляд прикован к пострадавшему. Открывается операционная, он медленно там исчезает. То, что от него осталось. Старушка садит меня на стул, что-то капает в стакан и пихает его мне под нос. Я машинально выпиваю залпом, не чувствуя ни вкуса, ни запаха.       У больницы слышен скрежет тормозов, бег по ступенькам, и появляется хирург.       — Нема надеи, Гена. Митьку от дуба чуть…       Врач делает большие глаза, показывая на меня, и скрывается в палате.       Я продолжаю сидеть на стуле на посту. Внутри всё дрожит, но я сцепил руки между собой и стиснул зубы. Вроде не так заметно. Санитарка поговорила с Сыр-бором сама. Я не смог даже войти к нам с Мишкой: мне сразу показалось, что окровавленный Митька лежит на моей кровати.       — Давай свечку запалим, дитятко? Молиться умеешь?       Я качаю головой. Старушка достаёт второй стакан с крупой, в который по центру воткнута свеча. Она чиркает спичкой, и я, как в замедленной съёмке, вижу, как серый кончик превращается в яркий огонь.       — Тогда повторяй за мной.       Санитарка шепчет непонятные мне слова. Я бездумно произношу их следом в полутрансе, наблюдая, как дрожит от сквозняка пламя. Мне кажется, что я читаю бесконечное заклинание. Неужели старушка думает, что мы так призовём чудо? Огонёк расплывается, я моргаю, но он всё равно не становится более чётким. Где-то над головой я слышу резкий выдох и шёпот.       — Не чапай его, Борисыч. Он только супокоился.       Я, даже не открывая глаз, знаю, что Сыр-бор сейчас пристально смотрит на меня, чуть наклонив голову.       — От, малец, никого ты не слушаешь.       И добавляет ещё тише.       — А, может, так и правильно, Никитична? Таких лёс и бережёт?