Часть 61

      Просыпаюсь от грохота тележки, поднимаю голову и вздрагиваю. Над столом возвышается Мишин отец. Он одним пальцем придвигает мне записку: «Нельзя так жить, стригунок. Мы с тобой должны решить вопрос раз и навсегда.» Я поднимаю глаза на Юрия Михайловича.       — Он умер?       Мишин отец стискивает губы и переводит взгляд в окно.       — Пока нет.       — Меня арестуют? Он же ко мне на разборки ехал? Если бы не я, Митя был бы жив.       Юрий Михайлович садится рядом, забирает записку обратно и долго крутит её в руках.       — Ты ни в чём не виноват.       — Ну, конечно, расскажите об этом его родне.       Мишин отец, на удивление, спокойно повторяет практически по слогам.       — Ты. Ни в чём. Не виноват. И он жив.       — Вы сами сказали, что это только пока.       Юрий Михайлович смотрит мне в глаза.       — Князев, послушай меня, пожалуйста, очень внимательно. Ты ничего не видел и не знаешь, поэтому не лезь в бутылку.       — Но это ведь неправильно. Вы хотите, чтоб я солгал?       Мишин отец хлопает ладонью по столу.       — Я хочу, чтоб вы все хотя бы до сорока дожили. А вы, как мотыльки на огонь…       Он быстро встаёт и уходит в нашу с Мишкой палату. Я замечаю стоящего возле окна со скучающим видом Сыр-бора.       — Вы тоже считаете, что я должен врать?       Сергей Борисович пожимает плечами.       — Разве Юрий Михайлович просил тебя обманывать?       Я пытаюсь вникнуть в смысл слов Мишиного отца, но у меня не особо получается. И я просто сдаюсь.       — Я не знаю. Я не понимаю, что он от меня хотел.       Сыр-бор кивает.       — Ты ещё слишком юн, чтобы понять.       — Типа с возрастом ложь становится более приемлемой?       Сергей Борисович выставляет вперёд ладонь и медленно опускает её вниз.       — Юрия Михайловича позвал я.       — Зачем?       Я опять слышу шаги Мишиного отца.       — Иди поешь, Андрей.       — Я не хочу.       Сыр-бор вдруг резко рявкает.       — Делай, что тебе говорят, Князев, немедленно. И чтоб я больше таких вещей не слышал, ясно?       Я киваю, поднимаюсь, забираю свою палку, приставленную у стола и иду в палату. Командир, блин. Достали! Мишка радостно улыбается.       — Слышь, Андрюх, батя сказал, что Шурку там оставили предварительно на месяц. Он не с прям сбрендившими лежит, а с ним типа психолог за жизнь беседует. Я, может, с Сашкой смогу добазариться опять, и мы сгоняем туда, а?       Угу, сгонять. Я смотрю на бутерброд, и меня начинает мутить. Просто плюхаюсь на свою кровать, открываю тетрадь, а там мотоцикл. Б.…! С…, что за день! Швыряю тетрадь на пол, пытаюсь наступить на неё, Миха бросается ко мне, хватает за плечи, и я только в самый последний момент соображаю, что у него больная спина и его нельзя толкать. Поэтому обречённо опускаюсь обратно. Миха остаётся стоять, облокотившись на бортик и нависая надо мной. Я отодвигаюсь подальше.       — Князь, да что с тобой творится?       — Ты тоже думаешь, что меня судьба бережёт и я везунчик?       В дверь без стука заходит Юрий Михайлович. Я медленно выдыхаю и сгибаю левую ногу, подтягивая её к себе.       — Что-то ещё мне надо сделать?       — Дима умер.       Мне стыдно за свою дерзость, но я с вызовом смотрю Мишиному отцу в глаза.       — Отмучался, да?       Мишка растерянно смотрит на меня.       — Подожди, Андрюх. Это что, тот Митя, который хотел тебя убить?       Я киваю.       — Ага, Мих, тот самый. Хотел убить меня, а умер сам, вот ведь ирония. А у него есть, кстати, ещё брат-близнец Мирослав. И отец его — это лесник, в доме которого мы с тобой порядок наводили. Если б его отец знал, кого поселили в его дом…       — Отец пришёл домой и не обнаружил своего табельного пистолета. Подумал, что потерял, а один из сыновей вдруг разволновался.       Блин, ну сколько можно этих баек от Сыр-бора? Просто на все случаи жизни. Сейчас окажется, что мораль в том, чтобы не выдумывать и не надумывать. Председатель сверлит меня глазами, я опускаю ногу. Он смотрит на нетронутую еду. Я закатываю глаза и яростно впихиваю в себя бутерброд, рассыпая крошки по штанам и полу. Мой начальник ничего не делает. Я беру компот и выпиваю его за несколько глотков, а потом складываю руки на груди. Сыр-бор смотрит в окно за моей спиной.       — Сидорчик-старший позвонил в часть, как только пришёл в себя. Чесь после сигнала скомандовал врубить свет, чтобы не пропустить ездока. Приказ был стрелять на поражение: восемь патронов осталось, но Митька сам улетел в кювет. Не хотел Мирославич пускать сплетни про сына, думал, девка плохая, съедет, и Митя перебесится. А это семейная хвороба оказалась.       Сергей Борисович торчит в проёме двери и ждёт моих вопросов, но первым приходит в себя Мишка.       — Так лесник чем-то болел?       Миша стучит себя по виску. Сыр-бор переводит глаза на него и качает головой.       — Жена его ревнивая была. Всё дралась, Митя в неё уродился.       Я не могу это больше слушать. Поднимаю с пола тетрадь и шваркаю ей об кровать.       — Какой-то бред. Да, он обещал меня убить, но поднимать на уши военную часть, объявлять на него охоту, вам не кажется это перебором?       Юрий Михайлович достаёт из кармана пистолет, а из другого почти полную обойму патронов.       — Боевые, Князев. Лесник в больнице части, а его второй сын в реанимации.       Сыр-бор, глядя мне в глаза, качает головой:       — Не бери никогда чужого, рекрут: ни горя, ни счастья, ни вины.