Часть 62

      Я сижу на кровати с включённым торшером над пустым листом, потому что света на подоконнике не хватает. Но глаза всё равно режет от усталости. А спать не могу. И писать не могу. Миха даже забавные истории рассказывал про свою дачу и сквот, откуда сбежал. И даже про милицейские посиделки. А у меня не получается включиться. Может, я уже перерос наши приколы? И Юрий Михайлович с моим отцом правы? Это не профессия, а так, баловство? Тем более гитара насовсем переехала к Мишке. Я даже не порываюсь на ней поиграть.       Медсестра заглядывает к нам с Михой. Я дёргаюсь, чтобы выключить свет, а она наоборот обрадованно машет: пошли со мной. Я выхожу из палаты и шепчу.       — Никитична обычно ругает, что люди ночь разберут.       Она басовито хохочет.       — Пущай разбирают, мы не жадные. Я — Маня.       — Андрей.       Девушка опять заливается смехом.       — Был у меня один знакомый Андрей. Такой дурачок: стихи писал, представляешь? Как Пушкин.       — Такие же красивые?       Маня шутливо бьёт меня по плечу.       — Да я ж говорю, вот один в один книжные. Прям слово в слово.       Я киваю. Она лукаво смотрит на меня.       — А ты не пишешь стихов?       — Я из Пушкина помню только про кота учёного.       Медсестра снова начинает смеяться.       — От, а бабы говорили, что все здесь смурные и не с кем пошутить. Почитай, а?       Санитарка выглядывает в коридор и грозит пальцем.       — Болтушка ты, Маня, и хлопцу життя не даёшь. Сама читай, коли тебе потребно, и не приставай к людям.       — Так, тёть Стань, одной пирожки разве вкусно трескать? Будешь, Андрей? С черницами.       Старушка качает головой.       — Засвинячите мне стол, молодёжь.       Маня хихикает.       — Зато нам цыгане сниться не будут.       Санитарка оглядывает меня, прикидывая, потяну ли я сон с цыганами, и, видимо, делая вывод, что нет. Потому что она кивает медсестричке.       — Добро, Мань. Но потом сосновой смолы погрызите для зубов.       — Ото ж.       Но не успеваю я дожевать и половину пирожка, как медсестра тянет меня за рукав.       — Пошли, Федьку глядеть. А то пропустим, и он обидится.       Маня бесстрашно ведёт меня к чёрному ходу, через который я впервые попал в больницу. Я с трудом преодолеваю ступеньки, но девушка словно вообще не видит в этом никакой проблемы.       — А ты вообще кем хочешь стать?       На этом вопросе я спотыкаюсь. Вот что мне ей ответить? Я сам запутался. А медсестра поддерживает меня, чтоб я не упал, и сама отвечает.       — От, я глупая. Это ты ведь художник с города, правильно?       Я киваю.       — Ну да.       Маня задумывается, а потом опять очень светло улыбается.       — Получается, что ты понимаешь, где в природе какой цвет, да? Ну, чтоб намалевать и найти среди гуашей? Прям листочки, веточки, капельки, знаешь, какие они на самом деле?       Я честно признаюсь.       — Никогда об этом так не думал. Просто, это самое, типа рисую и всё, как чувствую.       Она кивает.       — Ага, я так звуки чувствую. Вот ветер. Он же и синий может быть, и бледно-голубой. Или вот сейчас заливается птичка.       — Оранжевым.       Маня поражённо смотрит на меня.       — А тётя Станя говорила, что я выдумляю… Сбрехала старая!       Медсестра опять счастливо улыбается.       — Я ужо зовсим не хворая, оно не вернётся болей, все так чуют, просто мовчки ховаются. Я здогадывалась!       — А чем ты болела?       Маня пожимает плечами.       — Молчала. Меня в Прудки хотели отдать, а дядя Серёжа сказал, что надо сначала уши посмотреть. Я у их с тётей Томой год почти жила, пока заговорила. Ось, зараз приедет дядя Серёжа, и я попрошу его, чтоб он меня, как хлопцев, тоже научил.       Я не успеваю спросить, чему её должен научить председатель, как она оглушительно свистит. Я аж приседаю от неожиданности.       — Мы же сейчас всех перебудим.       Маня смеётся.       — Не волновайся. Здесь и под учения не боязно. Добрые стены, не чутно.       Я, и правда, перестаю волноваться за пациентов, потому что к нам из кустов выходит дикий кабан. Пячусь назад, а девушка спокойно протягивает к нему руку с желудями.       — Ты… Ты чего делаешь, это же опасно.       — Ходи, не бойся, это Федька. Он мой сябра.       Я подхожу, кабан отпрыгивает.       — Федька, не пужайся. Это Андрей. Он свой.       Маня отсыпает мне желудей. Кабан тыкается пятачком мне в руку и недовольно фыркает.       — Папиросами тянет. Постой, он попривыкнет. Я тут, Федька.       Кабан опасливо потягивает воздух, но потом всё-таки подходит, забирает жёлудь и начинает чавкать.       — Он плохо бачит и из-за того здесь в загончике живёт. Его дядя Серёжа забрал, когда мамку его забили.       Я только сейчас замечаю, что мы стоим возле откинутой сетки, а у кабана будто затянутые плёнкой глаза. Ещё один калека из коллекции Сыр-бора. Только и я тоже со своей ногой, получается, как нельзя лучше вписался в его цирк уродов.