Часть 74

      Я валяюсь на плащ-палатке и раскрашиваю плац цветными мелками. Катька гоняет передними лапками найденного Стасом засушенного майского жука. Малые, сидя на корточках, делают для меня эскизы. Вячеслав Тимофеевич, наблюдая за нами из курилки, мне кажется, мысленно укладывает меня третьим в подборку мертвецов части. Миха, ошивающийся с сигаретой там же, выглядит не менее недовольным.       — Андрюх, вы ещё долго? Нам песню надо с ними учить.       — Вам. Я буду докрашивать рисунок на стене.       Мишка громко втягивает в воздух. А я что? Я не хочу участвовать в смотре с этой военной байдой. Тем более, про то, что я пою, никто, кроме Михи, ещё здесь не в курсе. Пусть так и останется. Я показываю Михе язык, по его губам я читаю, что в край ох…       — Андрей Сергеевич, вы мой пропустили.       — Извини, Вась, меня отвлекли.       Я опять возвращаюсь к своему занятию. Но ненадолго, потому что Миха закашливается и начинает хрипеть. Я оборачиваюсь на него, он, убедившись, что дети не смотрят, показывает мне фак и жутко хрипит:       — Блин, так неудачно подавился. Придётся Андрею стишки с ними учить.       Командир части косится на него и кивает:       — Тоже сойдёт, даже лучше. Сворачивайте размалёвку — и бегом в комнату для занятий.       Миха очень серьёзно басит, разве что не прикладывая руку к козырьку.       — Есть, бегом.       Скотина. Ну на х. вот это было надо?       Теперь ребятки медленно и заунывно пересказывают рифмы «сгоревшая хата», «простого солдата» и «герой», «родной». Я зеваю.       — Лучше б панка хоронили, было б веселей.       Мишка, мучающий гитару, косится на меня.       — Ну сам прикинь, какой угар был бы. Он любил бухать, и даже труп его ужратый в хлам…       Миха всё ещё зол на меня, зато на мою идею реагирует Вика.       — А что такое ужратый?       — Это когда много рома выпили, и все на полу валяются.       Ах ты ж, с…, мелкие ж Сыр-бору всё расскажут. Но Миха не унимается.       — Или пива. Пива больше в человека влазит.       Вася серьёзно заявляет.       — Пьют только алкоголики, так папа говорил. И дядя Серёжа.       — Верно, малец, ты правильно запомнил. Бойцы, можно вас на два слова?       Сыр-бор манит нас к себе.       — Вы за языком вообще следите? Дети же с вас пример берут.       — Ну я их не заставляю. Каждый сам распоряжается своей жизнью, в любой ситуации можно выбирать…       Сергей Борисович кивает.       — Очень верное замечание, рекрут. Вечером тебе снимают гипс, я привожу тебя сюда, забираю мальца вместе с детьми до приезда его отца, он тоже, я думаю, легко с ФАПом справится, а ты свой призыв ждёшь здесь. Годик-полтора, освоишься, и служить будет легче. Сам ещё попросишься зачислить пораньше. А кошку я твоим родителям через Юрия Михайловича передам.       И больше за вечер он не произносит ни слова. Не шутит, не предлагает закурить, не жмёт руку на прощание. Молча дожидается, пока я доковыляю и сяду обратно в телегу. И чем же я, интересно, так сильно перед ним провинился?       Я лежу на койке и смотрю в потолок. Катька сопит на большей части моей подушки. Упражнения ни фига не помогают, колено болит. С Михой мы поцапались из-за ерунды, но я первым мириться не собираюсь. А ещё с завтрашнего дня в связи со снятием гипса, моя свободная форма одежды закончена. Выданный военный комплект уже разложен на стуле. Если бы у меня спросили, каким днём в своей жизни я бы без жалости пожертвовал, я назвал бы этот.