Излом. Часть I.

      «Убийцами становятся, а не рождаются».              Весьма незатейливая фраза, успокаивающая большинство, ведь это значит, что не все люди плохие, верно? Что в целом их мир чист и безопасен, если не считать тех единиц, которые решили выбрать иной путь. Едва ли эти слова можно использовать в Зауне, где невинных душ в разы меньше нежели тех, чьи руки теперь уже по локти в крови.              Маленькую девочку эта фраза, произнесенная когда-то мягкими устами матери, только доводит до чистой истерики. Стены, потолок, пол уже испещрены белесыми дырами здесь и там, пока маленькие ручки вновь и вновь хватаются за пистолет в надежде перекроить всю свою сущность.              Две крохотные черные глазки-бусинки уставляются на нее без тени страха, когда мышонок на секунду прекращает свое утреннее умывание и обращает внимание на маленькую трясущуюся фигурку на кровати.              Щеки испещрены алыми полосками от слез и впивающихся в нежную кожу ногтей, а итак бесформенные линии тела стали совсем изломанными от постоянных голодовок и неумолимого веса огромного стресса на детских плечах.              — Просто жми, просто жми, — пистолет в ее перенапряженных пальцах мотает из стороны в сторону, пока Паудер пытается сфокусироваться на своей цели. Мышонок уже перестал смотреть в темное дуло пистолета, направленное на него, словно знал, что никакой опасности для него нет. Паудер это злит до дрожи. Она в последний раз перехватывает рукоятку, целится, замирает на месте и зажмуривает глаза. Очередной выстрел отдает писком в ушах, и с надеждой в голубых глазах девчушка смотрит на свою жертву.              Мышонок продолжает беспечно чистить мордочку, совершенно не обращая на сформировавшуюся в паре сантиметрах от своего хвоста дыру.              Паудер падает на пол на колени и стучится собственным лбом об грязный пол. Это не был ее промах. Это была ее слабость. Маленькие ручки с силой бьют по голове, все сильнее и сильнее впечатывая лицо в грязную твердую поверхность, надеясь, что боль пробудит новую волну злобу. Кажется, это удается сделать на секунду.              Ее истощенная фигура быстро поднимается в воздухе, мчась в сторону зверька и нацеливая пистолет прямо напротив белой мордочки. Но момент пролетает мимо нее быстрее пули, и ломкая жалость к этому живому, пускай и глупому, бесполезному существу не дает ей сделать желанный выстрел.              Паудер падает обессиленно, сильно ударяясь локтями и коленями, сдирая с них только зажившую кожу, и воет диким зверем, пока слюни падают из ее распахнутого рта на пол, перемешиваясь со льющимися без конца слезами.       

***

             — Я не могу, — выносит вердикт она сама себя, забираясь с ногами на стол Силко, пачкая грязными сапогами наверняка до ужаса важные бумажки. Тяжелый, подаренный лично им пистолет падает с грохотом на край стола. — Я хочу, но я не могу убить. Даже здесь я бесполезна.              Ее опухшее от слез красное лицо упирается в коленные чашечки, прячась. Стул Силко повернут к ней спиной, и она только видит его вытянутую чуть в бок руку с зеркальцем, направленным в ее сторону. Силко смотрит на нее, долго и пристально, анализирует, читает. Паудер ненавидит это больше всего. Раскладушка закрывается с тихим щелчком, когда мужчина все же разворачивается к ней всем корпусом.              Ей нравится, как он выглядит. Паудер не пугают ни его шрам, ни холодное выражение лица, сулящее, обычно, только верную смерть. Но не ей. И все же она сжимается чуть сильнее, стоит Силко резко встать и сорвать с высокой спинки кресла свой плащ.              — Сможешь, — отрезает он резко и бескомпромиссно, облачаясь в свой излюбленный образ власти и силы. Его шаги идеально отмеренные и четкие, так сильно отличающиеся от ее тихой, шатающейся походки. Силко замирает у двери, оборачивается, глядя на нее раненным глазом через острие плеча. — Ты просто пока не готова.              Паудер удается сдержать себя и призраков вокруг на минуту, две, но боль сильнее, и она снова вопит, сбрасывая со стола все документы, чернильницы, чашки. Лицо сестры предстает перед ней, и вот она снова одна в тусклом подвальном помещении, брошенная и никому не нужная.              Картинка двоится и размазывается, когда яркие царапины рисует на некогда родном лице озлобленные мордочки, показывая истинную сущность всех вещей.              «Не готова. Не готова. Ненужная. Проклятье.»              И без того изломанное сознание трещит по швам, и Паудер не осознает, в какой момент тяжелый вес холодного пистолета оказывается вновь в ее пальцах. Темное дуло смотрит прямо ей в лицо, зазывая и маня, и даже из этой маленькой дырочки тараканами лезут призраки прошлого. Нажать на курок кажется как никогда легко.              Но она все также не может этого сделать. Слабая даже для этого.       

***

      Паудер знает это место, как свои пять пальцев, но редко когда может узнать в нем свой некогда дом. Стены не были перекрашены, а мебель стоит на своих местах, и, все же, «Последняя капля» больше не была той, что прежде. Место игр, смеха и безопасности стало обителей последних тварей из расщелин Зауна. И все же, страха перед ними Паудер не чувствует, прекрасно зная, что находится под крылом самого опасного монстра и в тайне наслаждаясь этим.              Знакомая лестница в подвал теперь уже намного длиннее привычного. Силко соорудил дополнительные подземные помещения для своих, в большинстве своем, тайных целей. Но кто она такая, чтобы не нарушить пару правил и все разузнать?              Удлиненные коридоры испещрены свежими царапинами, трещинами и следами от пуль. Место пыток. Вот что это было. Кровь ее больше не пугает как раньше, а избитые и покорёженные тела вызывают больше любопытство, чем отвращение. Тяжесть большого пистолета в ее руке успокаивает, пускай и применить Паудер его вряд ли сможет.              Тихие стоны, доносящиеся из-за приоткрытой двери в конце коридора, привлекают детское внимание. Дверь открыта намеренно?              Паудер двигается, как ее когда-то учила Вай, прижимаясь к стене и ступая осторожно, внимательно следя за тем, что под ногами. (Про последнее она постоянно и забывала). Путь казался пустым и, чуть толкнув скрипящую дверь, лицо девочки уставилось на содержимое комнаты.              Человек. Или нечто похожее. Его тело, больше напоминающее кровавое месиво, все еще было плотно привязано к упавшему на пол стулу. Его лицо упиралось щекой в холодный грязный пол, а глаза были сморщены из-за синяков и воспалений от множества ударов. Он не мог видеть ее. Паудер знала, что он не жилец. И не только из-за ран, несовместимых с жизнью. Силко он не нужен, раз его бросили здесь тихо умирать.              Дуло пистолета вновь дрожит в неуверенных руках, направленное прямо на голову бедолаги. Паудер старается не сопеть и не плакать, боясь быть услышанной в этой пустоте. Пусть он умрет быстро и не осознает этого. Это называется милосердие, верно?              — Сила — это лишение страха, — вспоминает она тихие слова, сказанные в ночи, пока чужие длинные пальцы заплетают ей уже изрядно отросшие волосы. — Без страха мы способны абсолютно на все. Перестань бояться, Джинкс, и тогда познаешь истинную себя.              И все же страха в ней до сих пор так много, что Паудер начинает бояться и эту "истинность".              Она стоит в напряженной позе минуты, ища того заветного знака, способного ей помочь выстрелить. Убить. Стать той, кем ей суждено быть. Силой. Хаосом.              Но чем больше она стоит, тем больше запах пепла и горелой плоти наполняет комнату, и вот вместо тела незнакомца перед ней предстает такое же избитое, умирающее тело отца. Паудер хнычет обессиленно и отчаянно, потому что все еще слабая. И стоит лежащему на полу человеку отреагировать на этот звук легким движением головы, она срывается с места, убегая от омерзительного дома, омерзительных воспоминаний и омерзительной себя.       

***

             — Они разделились, — кричит Севика, руками толкая замявшихся подчиненных Силко в две разные стороны. Ее кислое разъяренное выражение лица значило только одно — поджигатели были здесь. Еще никто не мог вывести ее из себя так, как они. Мелкие, неуловимые, избегающие прямого боя. — Мелочь, стоять!              Но Паудер не слушает, проскальзывая мимо ног высокой женщины и уворачиваясь от ее механизированной руки. Она знает все уголки этого завода лучше всех остальных, а, значит, у нее есть и преимущество.              Ее юркая фигурка проскальзывает сквозь трещины и узкие расщелины, перепрыгивая с балки на балку, пока сердце заходится в невообразимом темпе от скорости, высоты и щекочущего ощущения опасности. Ей нравится чувствовать себя так. Годы назад она замирала бы перед каждым выступом, соображая и не рискуя, теперь же ноги сами несут вперед, а руки ловко цепляются за любую поверхность.              «Вай бы оценила».              Рык срывается с ее губ, стоит ушам наполнится уже знакомыми голосами. Тени подгоняют ее, толкая в спину, и Паудер, не думая, перелетает через целую пропасть.              Мелкие и большие силуэты мелькают вокруг нее. Она их нагоняет! Ее зубы вонзаются в нижнюю губ, стоит озорной мысли мелькнут на краю сознания, но тело все решило за нее. Паудер одним прыжком перепрыгивает половину комнаты, вылетая в разбитое оголенное окно и быстро падая на улицу со второго этажа на первый. В ногах неприятно ломит, стоит ступням коснуться земли, и она переливается через бок, резво становясь на четвереньки и поднимая голову.              Давно забытый ужас пронзает все тело, стоит ее прошлому столкнуться с ней практически лицом к лицу.              Экко. Точно он.              Пускай лицо и закрыто странной пластиковой маской, но где угодно Паудер узнает его ловкие скоростные движения и копну белесых волос, заплетенных в короткие, ежиком торчащие дреды.              — Я пришел тебя спасти, Паудер.              — Паудер больше нет! Я Джинкс!              Ее рука звонко дает ему пощечину, вынуждая пораженного мальчика отступить назад и со слезами на глазах уставиться на подругу детства, больше не узнавая ее.       Вместе с этим звоном в ушах щелкает и предохранитель ее пистолета, нацеленного аккурат на мельтешащую фигурку впереди. Но она до сих пор не может. Как бы зла не была, как бы не было больно, палец не сдвигается с места.              — С дороги, дрянь! — Большая жирная рука толкает ее в затылок, вынуждая упасть на колени и удариться лицом об землю.              Паудер не обращает никакого внимания на струйку крови, вытекающую из раны на лбу, и поднимает свой размытый от слез взгляд только для того, чтобы увидеть, как один из прихвостней Силко целится прямо в спину Экко. Тот уже намного дальше, чем был, но пуля достанет его даже отсюда.              Страх, но до сих пор незнакомый ей, странный, поднимает свою голову также быстро, как напуганная птица взлетает в небо. Громкий выстрел определенно разорвал ее барабанные перепонки, потому что после этого наступила абсолютная тишина.              Одежда душила ее, пока ребра расширялись и сужались от глубоких вдохов. Ее сердце металось птицей в клетке, а в горле все пересохло. Паудер смотрела перед собой не моргающим взглядом, пока мужчина перед ней упал сначала на колени, а потом и полностью завалился вперед.              В его затылке просвечивалось аккуратное, идеально круглое отверстие. Ноги Паудер дрожали и ощущались совсем ватными, пока она подходила к нему медленно, почти подползала. Под его головой уже успела образоваться огромная лужа темно-бардовой крови. Черные волосы на затылке слиплись и мясистая воронка проглядывала сквозь них.              Он мертв. Она убила его. Убила. Она смогла!              Аккуратная улыбка начала образовываться в самых уголках дрожащих губ. Да все ее тело мелко потряхивало, но Паудер этого не замечала, смакуя момент… победы?              — Итак, — хриплый голос Силко за ее спиной заставил все ее мышцы содрогнуться. Паудер разворачивалась и поднимала голову медленно и осторожно, боясь того, что может увидеть. Но на лице ее приемного отца было то самое нечитаемое выражение, когда сложно понять, доволен он или нет. Одни только глаза повернулись к ней, пригвождая к земле, и Паудер чуть пригнулась, словно ждала удара. Силко навис над ней, заслоняя солнце и пряча ее в свою тень. — С этим уже можно работать.       

***

             Ей ужасно хотелось спать, хотя было очевидно, что сон так и не придет. И все же Паудер вернулась в свою временную комнату, сбрасывая с ног вмиг отяжелевшие ботинки и готовая наброситься на собственную кровать.              Тихое копошение в углу привлекло ее внимание, пускай и с короткой заминкой. Ее безразличное лицо повернулось к мышонку медленно, и только одни суженные зрачки говорили о том, на сколько Джинкс была сосредоточена на своей цели. Ее рука поднялась плавно, ослабленная от напряжения, но ничуть не дрожащая.              Мышонок пищал, поедая найденную где-то корку хлеба и мирно оглядывая пространство вокруг.              Джинкс смотрела на него долго, смакуя это ощущение полного равнодушия.              — Пуф, — тихо сорвалось с ее губ, и низко висящее запыленное окно окрасилось багровым.