Часть 5. Буря

С первыми лучами солнца группа учеников начинала занятия. Их было около двадцати — все они были частью побочных кровей клана Линь. Они знали друг друга многие годы, для них утро было не только временем для тренировок, но и возможностью для проявления своих амбиций и укрепления связей. Каждое утро начиналось одинаково: холодный воздух, пахнущий влажной землёй, гул голосов, команды, прорывающиеся даже через туман усталости и бессонницы. Я просыпался немного раньше, чем все остальные, но только для того, чтобы убедиться, что мой господин уже готов. Ещё сонный и измотанный, но с неугасимой решимостью в глазах он каждый раз выходил на тренировочную площадку. Площадка состояла из простых сооружений: деревянные столбы для отработки ударов, тяжёлые мешки, подвешенные с помощью старых цепей. Я наблюдал за ними с края, как передо мной разворачивается картина тихого, методичного насилия. Все упражнения строились на преодолении собственных границ, и для моего господина это становилось всё более изнурительным. — Удары! Пять минут! — голос инструктора, грубого мужчины в возрасте, раскатился над площадкой, как звук удара молнии. Господин Шао пробрался к краю площадки, встав перед одним из мешков. Я видел, как его кулаки сжимались, как тяжело он вздохнул — всё ещё не до конца восстановившийся после вчерашнего изнурительного дня. Кожа на его костяшках была уже разодрана, но он не дал этому остановить себя. С первым ударом я почувствовал, как напряжение расходится вокруг него волнами. Удары были не ровными, не идеальными, но все ещё сильными. Остальные ученики били тяжелее, быстрее, громче. Сразу было видно, кто привык к таким нагрузкам. Кто-то хмурился, кто-то усмехался, замечая господина позади. Среди прочих выделялся Линь Сюань — один из самых громких насмешников. — Посмотрите! — выкрикнул он с такой насмешкой, что это заставило нескольких учеников остановиться, чтобы посмотреть туда, куда указывал его взгляд. — Ещё чуть-чуть, и мешок побьёт его первым. Усмехаясь, он вернулся к своим ударам. Я видел, как господин едва заметно вздрогнул от его слов, но продолжил глухо бить по мешку. Я стиснул зубы. Хотя среди тех, кто окружал Линь Шао, были и те, кто не стремился так открыто насмехаться, но от равнодушия легче не становилось. Лу Фэн, высокий и неуклюжий парень с чёткими чертами лица, часто оказывался тем, кого выбирали в пары с моим господином для тренировок. На первый взгляд он не причинял вреда. Очень осторожный, даже извиняющийся, он всегда выверял свои действия так, чтобы не прилагать всей своей силы в бою. Это была форма молчаливой вежливости. Другой же ребенок, Цянь Юй была иной. Высокая, уверенная, с глазами, которые сверкали презрением каждый раз, когда она смотрела на моего господина. Она не пропускала ни единого шанса, чтобы выставить его слабым. Как-то раз, во время тренировочного спарринга, когда её распределили в команду вместе с Линь Шао, она высказалась так громко, что даже инструктор остановился. — Почему я должна быть с ним? — она указала на господина холодным пальцем. — Если бы я хотела потерять время, я бы осталась в кровати. Господин, как всегда, ничего не ответил. Мне было тяжело слушать это. Внутри всё кипело, когда я наблюдал за их взаимодействием. Был момент, когда я уже хотел выйти из своего привычного места возле каменного забора, но один взгляд господина — усталый, но полный достоинства — остановил меня. Каждый раз, когда господин возвращался после тренировок, его шаги были тяжелее. Я ждал его возле казармы с горячей водой и всем, что мог подготовить. Я снимал с него грязную, мокрую одежду, подносил бинты для ран на его руках. Молчаливые вечера тянулись часами: он сидел, уставившись в деревянный пол, а я раздумывал, как помочь ему справиться с таким давлением. Пока он изматывал себя на тренировочной площадке, я продолжал свои поиски в лесу. Моя привычная тропа теперь была усыпана мелкими костями и странными следами. Иногда мне казалось, что я слышал чужие шаги, но оборачивался и видел только деревья и приглушённый свет солнца. Я приносил ему как мясо, так и травы, подбирая корни, спасающие от усталости и поддерживающие слабое тело. Господин всегда благодарил краткой улыбкой, но большую часть времени просто не мог даже говорить — настолько он был изнурён. Я начинал бояться. Я видел его состояние и знал, никто не могу продержаться так долго при таких изнурительных тренировках и таком слабом здоровье. Я готовил всё, чтобы удержать господина на ногах. Но времена года сменялись, пришла осень. А вместе с ней и сырость. С каждым днём ночи становились холоднее, до такой степени, что даже другие ученики предпочитали брать с собой грелки. Конечно же у нас тоже они были. Я вставал несколько раз за ночь, разжигал огонь в печах, кипятил воду и менял грелки. Я надеялся что это убережет господина и не заболеет. Но одним холодным утром он не смог встать. Его кожа стала пепельно-серой, а дыхание болезненно быстрым. Лихорадка пожирала его живьём. ОН заходился в ужасном мокром кашле и практически не был в сознание. Я пытался справится собственными силами. Заваривал травы, что нашел и те, то удалось найти на складе клана. Поил его теплым питьем, варил бульоны, сушил постельное белье и одеяла. Линь Чжоу заглядывал несколько раз в комнату. Сложно было сказать о чем он думает. Его обезображенное лицо не поддавалось чтению. Да и некогда мне было. Я был в ужасе. Мне не было дела сейчас не до кого, кроме господина Шао. Я снова и снова вспоминал, чем мог помочь ему. Моя мать поила меня медом, когда я заболевал. Но где мне было взять его сейчас? У меня не было ничего, что я мог продать. Я поглядывал на сумку с книгами Линя, мог ли я продать их? На второй день лорд Чжоу приказал поставить у нас в комнате печь, что доставали только зимой. В помещение стало теплее и я уже было поверил, что болезнь пойдет на спад. Но состояние господина всё только ухудшалось. Линь Шао лежал в своей кровати, затянутый влажными одеялами, его лихорадочный жар ощущался даже на расстоянии. Все мои усилия не давали результата. Горячие и холодные компрессы сменялись часто, травы кипели в котелке без остановки, но болезнь упрямо не уходила. Я не спал две ночи и почти не ел, но был готов продолжать, потому что знал: если я остановлюсь, это может стать концом для моего господина. К вечеру второго дня Линь Чжоу, наконец, решил вызвать позвать местного лекаря. Я наблюдал, как старый человек с седыми волосами молча входил в казарму с потрёпанным мешком за плечами. В его взгляде не было ни теплоты, ни сострадания. Для него это была просто работа, и он относился к ней с равнодушным профессионализмом. Лекарь осмотрел господина, подержал его пульс, заглянул в глаза, потом достал какие-то тёмные корни и мелко перемолол их в маленькой ступке. — Это только ослабит жар, — пробормотал он, словно боялся, что это причинит мне лишние надежды. Он заварил отвар и велел мне давать его господину по одному глотку каждый час. Когда он уходил, я догнал его и спросил, что ещё можно сделать. — Он слишком истощён, — сказал старик, не оборачиваясь. В его голосе не было жестокости, но эта холодная честность разрезала меня, как острие меча. Когда я вернулся к господину, весь мир казался тихим. Казарма пустела; другие ученики ходили мимо, не задерживая взглядов на нашем углу. Даже лекарства, которые привёз лекарь, не дали результата. Линь Шао продолжал слабеть. Я только сидел рядом, подавая отвар, когда он мог пить. Но ничто не помогало. Ни одна из моих молитв, ни один из собранных мною корней или снадобий не могли победить этот яростный жар. Его дыхание становилось всё слабее, он практически не приходил в сознание. На четвёртую ночь я понял: никто из побочной ветви не поможет. Линь Чжоу, который изначально сдерживал придерживался позиции " помощь по необходимости", теперь вовсе перестал заходить в казарму, а остальные ученики, занятые тренировками, продолжали свою жизнь, словно Линь Шао вовсе не существовал. У страха в душе появилась новая форма: отчаяние. Тогда я решил действовать. Я взял перо и бумагу — дешёвую, почти грубую, стянутую из склада для учеников, — и написал два письма. Первое я адресовал матери господина. Я знал, что она была далеко и давно отвернул от собственного сына, но, писав о его болезни, о том, как никто не заботится о нём, я надеялся, пробудить в ней материнскую любовь. Второе письмо я адресовал клану. Я написал прямо главе главной ветви, сообщая, что состояние господина ухудшается и что побочная ветвь бросила его на произвол судьбы. Я передал их Линь Чжоу, с просьбой отправить их незамедлительно. И хотя вся моя вера улетела на этих двух тонких листах бумаги, я знал, что надеяться на эти письма было глупым. На пятую ночь я больше не мог бороться с усталостью. Влажный воздух казармы, свет фонаря, отбрасывающий блики на его осунувшееся лицо, вместе с тягостным ожиданием — всё это лишило меня последних сил. Я уснул прямо у его кровати, положив голову на края матраса. Когда я проснулся, Линь Шао пропал. Пустая кровать пугала меня больше, чем я мог выразить словами. Я резко вскочил, опрокинув таз с водой. Промокшие подушки и сбившиеся одеяла тоскливо напоминали, что о его присутствие здесь. Мгновение, показавшееся тягостной вечностью, я пытался сообразить, где он мог быть. Жар от лихорадки не ослабевал. Он не мог далеко уйти. В голове осталась одна мысль: горы. Я выбежал из казармы так быстро, как только мог. Улицы в лагере были тихими, словно замершими в преддверии бедствия. Где-то вдалеке начинался холодный ветер, а небо медленно затягивалось пеленой туч. Я докричался до Линь Чжоу. Он стоял у входа в тренировочный зал, и на его лице не было даже намёка на беспокойство. — Что случилось на этот раз? — выдохнул он лениво. — Линь Шао! Господин Шао пропал! — выкрикнул я, хватаясь за его руку. — Пожалуйста, он в опасности. Мы должны его искать! Он только пожал плечами. — Это твоя забота, а не моя. Я был готов на что угодно, чтобы заставить его поднять остальных. И когда я наконец сорвался на крик, зло швыряя в его сторону обвинения, угрозы и слова отчаяния, Линь Чжоу нехотя организовал небольшой поиск. Через пару часов, когда буря набрала силу, он махнул рукой, приказывая всем вернуться обратно: "Я не могу так бессмысленно рисковать жизнями остальных детей". Я стоял на грязной холодной земле, сжатый ветром, готовый броситься в шторм самостоятельно. И тогда они сделали единственное, что могло удержать меня: они связали мне руки и оставили в комнате. Я провёл ночь связанный, слушая, как за окном ревёт буря и ломаются деревья. Утром буря утихла, оставив за собой лишь серые небеса и неутихающий дождь. Густой воздух был наполнен тягучей влажностью, и даже лёгкое дыхание казалось тяжёлым. Я сидел в углу казармы, измученный, со связанными руками, когда один из учеников, молча, снял с меня путы, бросив равнодушный взгляд Я сразу вскочил на ноги, разминая онемевшие руки. Моё тело болело от ночного заточения, но боль эта не шла ни в какое сравнение с мучением в душе. Я думал только об одном: мой господин там, в холоде, мокрый, измождённый, и, возможно, его уже нет в живых. Пока остальные ученики готовились к очередному тренировочному дню, словно ничего и не случилось, я выбежал из казармы, даже не бросив взгляда на Линь Чжоу. Ноги сами несли меня к лесу. Деревья, которые вчера сжимались в смертельной тьме, теперь выглядели почти безобидными, если не считать влаги, капающей с листьев и свисающих обломков. Земля под ногами расквасилась; она с каждым шагом цеплялась за мои ноги, словно сама природа пыталась остановить меня. Я искал следы господина. Хоть что-нибудь. Обрывок одежды, который мог зацепиться за ветки. Но дождь смыл всё. Тропы, которые я успел выучить, исчезли, словно их никогда и не существовало. Грунтовая дорога у подножия холма превратилась в поток грязной воды, текущий в низины. Со слезами отчаяния я продолжал пробираться вперёд.Я кричал, звал по имени, пока не осип. И тогда я начал молится. — Господин Шао... Я слышал только звук дождя и далёкое скрежетание веток, гнущихся под тяжестью воды. Я продолжил искать, почти ползя по грязным камням, пока силы не иссякли. Земля подо мной, горные потоки и неподвижность леса — всё это казалось одновременно реальным и далёким, словно меня уволокло в чужие грёзы. Кажется, я забыл, сколько прошло часов. Я вернулся туда, откуда начал, обессиленный и без веры. Когда я увидел тренировочную площадку лагеря, сердце сжалось в бессилии. Ни души, ни отголосков помощи. Я был абсолютно один. И это было худшее чувство в мире. Обессиливший я сел на краю площадки, стараясь не обращать внимание на учеников ходящих по двору. Никто не решался приблизиться ко мне, меня обходили по кривой дуге, словно прокаженного. Стоило дать себе отдохнуть и вернуться к поискам. Если я не мог помочь господину, то я мог хотя бы отдать ему последние почести. Мне нужно было найти тело. Я не знаю, сколько времени прошло — час или только мгновение. Эмоциональное истощение, физическая усталость и бескрайнее горе полностью отдалили меня от реальности. Внезапно неподалёку от центра тренировочной площадки я вдруг почувствовал, как волосы на затылке поднимаются от странного холодного дуновения. Подняв голову, я увидел его. Линь Шао. Я не мог поверить — это был он, мой господин. Он выглядел как потрепанная кукла.. Его штормом измученное тело источало усталость, пустой взгляд был направлен в землю. Иссохшие губы были разодраны до крови. Его шатало из стороны в сторону в такт стихающего ветра. Полностью промокший, с рваной одеждой, он сделал несколько нетвёрдых шагов вперед, отдаляясь от ворот, ближе к тренировочному полю. — Господин… — мой голос задрожал так сильно, что я едва смог проговорить это слово. Он остановился. Его взгляд на мгновение встретился с моим.Пустой, совершенно лишенный сознания взгляд, заставил меня вздрогнуть. Он открыл рот, чтобы сказать что-то, но лишь прохрипел, и его тело пошатнулось, силы окончательно покинули его. Я бросился к нему, подхватывая его руки, пока он падал. Его кожа была холодной, как камни на дне реки, но жар, исходящий из его груди, оставался. Осознав, что он едва дышит, я принялся звать его: — Господин Шао! Господин! Вы слышите меня? Он открыл глаза, но они не смотрели на меня, а словно сквозь меня. Его тонкие, практические прозрачные пальцы коснулись лица. Едва шевеля губами, он произнёс: — Ли… как же давно... Я хотел спросить, о чём он, но слова замерли у меня на языке.Его веки дрогнули, и он закрыл глаза, теряя сознание. Но едва я успел подхватить его тело, чтобы перенести его в казарму, я почувствовал лёгкий, почти невидимый импульс, исходящий из него. На короткое мгновение мне показалось, что зелень леса за спиной ожила.